— Дай же мне ощутить их аромат, — серьезно сказал Елифаз. Соклей протянул ему маленький сосуд. Елифаз вытащил пробку, понюхал, тронул край горлышка и потер друг о друга большой и указательный пальцы. — Я вижу, там есть жир. Что за жир?

— Оливковое масло, господин, ничего кроме, — ответил Соклей.

— А, — лицо Елифаза осветила улыбка. — Нам дозволено использовать оливковое масло, как ты понимаешь. Если бы это был животный жир, а особенно свиной, я не мог бы и думать об обмене, каким бы сладким ни был аромат.

— Да, я понимаю, — сказал Соклей. — Но не понимаю, почему. Если бы ты объяснил мне, я был бы тебе премного обязан.

— Наш единый бог велит воздерживаться от свинины и других животных, которые не жуют жвачку и копыта у которых не раздвоены, — сказал Елифаз.

Такого Соклей ещё не знал, но этого ему было мало:

— А почему он так велит вам?

— Почему? — удивленно уставился на него Елифаз сын Гатама. — Кто мы есть, чтобы вопрошать, почему единый бог велит то и запрещает это? Такова его воля, мы можем лишь исполнять её, и мы исполняем. — Похоже, он гордился подобным послушанием.

Соклею это показалось весьма странным. Все равно что человек сказал бы, что горд быть рабом и не желает свободы. Но поскольку он не видел дипломатичного способа сообщить об этом Елифазу, то не стал углубляться. Вместо этого он сказал:

— Можешь обойти весь мир, мой господин, но не найдешь благовоний более сладких, сильных и стойких, чем те, что мы делаем на острове Родос.

— Вполне возможно. Они хороши, — согласился Елифаз. — Но и ты, иониец, не найдешь бальзама лучше, чем мы делаем тут, у Мертвого моря.

— Так вы его называете? — спросил Соклей и Елифаз кивнул. — Я также слышал, что его называют Асфальтовое озеро.

— Называй его как хочешь, — сказал иудей. — Но мы продаем бальзам на вес серебра, один к одному. Как нам сравнить его с благовониями?

По всему побережью Внутреннего моря финикийские купцы просили за бальзам из Энгеди двойной его вес серебром. Соклей хотел оставить часть этой прибыли себе.

— Я не продаю благовония на вес, но сразу флакон, за который рассчитываю получить двадцать сидонских сиклей.

Елифаз рассмеялся.

— Рассчитывать-то ты можешь, но кто же их тебе заплатит? Если думаешь, что я дам тебе за один крошечный сосудик бальзама на вес двадцати шекелей, подумай ещё раз.

— Сосуды такие маленькие, потому что то, что содержится в них, вываривается много раз, чтобы сделать крепче, — сказал Соклей, — и это огромный труд. Такой же тяжелый, как и сбор розовых лепестков для изготовления благовоний.

— Думаешь, бальзам изготавливается без труда? — возмутился Елифаз.

— Туда вложен не только труд, но и секрет. Никто кроме нас в Энгеди не знает, как его делать.

— А как насчет иерихонцев? — поинтересовался Соклей.

— Мошенники! Жулики! Шарлатаны, вот они кто! — вскипел Елифаз. — Наш бальзам, бальзам Энгеди намного лучше, чем их.

— Что ж, господин мой, в каждом ремесле есть свои секреты, — заметил Соклей. — Вы выращиваете тут розы. А делаете ли вы благовония? Что-то мне подсказывает, что нет.

— Наш секрет труднее и важнее, — настаивал иудей.

— Вы и должны говорить именно так, — вежливо ответил Соклей.

Елифаз что-то пробурчал на арамейском.

— Ты хуже финикийца, — сказал он Соклею, и тот улыбнулся, будто принял оскорбление за комплимент, отчего Елифаз забурчал снова. Наконец он сказал: — Даже если дам тебе бальзама на десять шекелей за сосуд, и то будет слишком много.

— Господин мой, я опечален тем, что должен указать столь мудрому человеку на его ошибку, — сказал Соклей. — Но ты должен знать, что говоришь ерунду. Если бы ты действительно верил, что благовония стоят меньше десяти сиклей, то вышвырнул бы меня вон, да и сделке нашей конец. — Соклею до сих пор плохо удавался звук "ш", с которого начиналось слово "шекель".

— Не обязательно. Может, я просто хочу развлечься. И говорю тебе прямо, давно я не слышал ничего столь же смешного, как предложение заплатить двадцать шекелей бальзама за сосуд с твоими благовониями. Думаешь, если ты приехал издалека, а я сижу здесь в Энгеди, то и понятия не имею, что почем?

— Конечно нет, — сказал Соклей, надеявшийся как раз на что-то такое. — Но подумай, хозяин. Как часто родосские благовония привозили в ваш город?

— Никогда не привозили, — ответил Елифаз, — и если цена, которую ты хочешь за них, показательна, то я понимаю почему.

Соклей терпеливо продолжил:

— Но если у тебя единственного будут тончайшие благовония, за сколько ты сможешь их продать? Не думай о цене, думай о прибыли, которую получишь после.

Елифаз обнажил в улыбке желтоватые зубы.

— Я не ребенок, иониец, и не краснеющая девственница на брачной постели. Я знаю все о покупке и продаже. И предположим, я скажу: "Ладно, я дам тебе вес десяти шекелей". Да, предположим, я так сказал. Ты только обругаешь меня, скажешь, что этого мало, назовешь вором.

Соклей тоже улыбнулся. Он увидел возможность.

— Десяти сиклей мало, — согласился он и улыбнулся ещё шире. — Ты вор, мой господин.

По-гречески он однозначно мог бы показать, что это актёрская игра, но по-арамейски мог лишь надеяться на это. Когда Елифаз сын Гатама расхохотался, Соклей облегченно улыбнулся: у него получилось.

— Ты опасный человек, Соклей, сын Лисистрата, — сказал иудей.

— Я не хочу быть опасным. Всего лишь хочу обменяться.

— Ха! Так я тебе и поверил. Так и поверил, — покачал головой Елифаз. — Даже если я предложу за эти мерзкие маленькие горшки десять с половиной шекелей, ты все равно будешь смеяться. Ты нисколько не сбавишь, даже на крошечную монетку из тех, что чеканит наместник.

Вот она, возможность. Соклей понимал, что должен немного уступить или потеряет всякую надежду на сделку.

— Я уступлю ровно настолько, насколько и ты. Если заплатишь мне девятнадцать с половиной сиклей, благовония твои.

— Меша! — закричал Елифаз. Когда раб пришел, он велел ему принести ещё вина. — И немедленно! У нас тут дело, вино поможет его продвижению.

Бормоча себе под нос, раб ушел за вином. Вернувшись, он все ещё бормотал. Когда моавитянин был свободным, были ли у него в услужении иудеи? Набеги через давно установленную границу могут приводить к подобным казусам.

Елифаз торговался так, будто в его распоряжении все время мира. Очевидно, это был его любимый вид спорта. Соклей знал эллинов, так же наслаждавшихся процессом заключения сделки, но сам к ним не относился, хотя и хотел получить самую лучшую цену из возможных.

Лучшей ценой оказались четырнадцать с половиной сиклей. Елифаз сын Гатама упорно отказывался поднять её до пятнадцати.

— Не настолько мне нужны твои благовония, — сказал иудей. — Это уж слишком, я не буду столько платить.

Соклей забормотал себе под нос. Он знал, сколько может выручить за бальзам в Элладе, и сколько за благовония на побережье Внутреннего моря. За бальзам он получит больше, но настолько ли, чтобы оправдать это длинное и опасное путешествие в Энгеди? Может быть. А может и нет.

Однако, раз он уже здесь, оправдается ли его дорога, если вернуться в Сидон без бальзама? Вряд ли он сумеет выторговать цену получше у других изготовителей бальзама. Как и любые ремесленники, они наверняка общаются. И он точно не сможет выторговать цену значительно лучше.

"Ты же не думал, что будет легко? — спросил он самого себя. — Ты же не рассчитывал, что Елифаз скажет: "О, двадцати шекелей маловато, давай я дам тебе тридцать?" — Соклей точно знал, что о таком и не мечтал, но тем не менее, было бы замечательно.

— Четырнадцать с половиной шекелей, — повторил Елифаз. — Да или нет, мой господин. Если да, то по рукам, а если нет, то приятно было с тобой познакомиться. Здесь уже бывали ионийские солдаты, но торговцы — никогда.

— Четырнадцать с половиной, — угрюмо согласился Соклей, не испытывая уверенности, что поступает правильно. — По рукам.

— Фух! — выдохнул иудей. Если это не был вздох облегчения, то что же тогда? — Ты грозный соперник. Хорошо, что твой народ держится подальше от Энгеди. Я лучше буду торговаться с финикийцами.

Так ли это? Или он просто хотел польстить Соклею? Несомненно, ему удалось.

— Ты и сам хорошо торгуешься, — сказал Соклей, нисколько не покривив душой, и протянул руку.

Елифаз принял её. Его пожатие было твердым и крепким.

— Хорошая сделка, — объявил он. — Никто из нас от нее не в восторге, а значит, сделка хорошая.

— Да, — согласился Соклей. — Ещё один вопрос: могу я искупаться в Асфальтовом озере? Оно правда держит пловца так, что он не может утонуть?

— Правда. Конечно, можешь. Оно вон там, — Елифаз указал на восток. — Кто тебе запретит?

— А могу я искупаться обнаженным? Таков наш обычай, но у вас, иудеев, правила иные.

— Можешь. Но будет вежливо, если ты уйдешь подальше от женщин и сразу оденешься, как только выйдешь из воды. И не давай ей попасть в глаза или рот. Будет жечь, очень сильно.

— Спасибо. Я поступлю так, как ты говоришь. — сказал ему Соклей.

Он взял с собой Аристида, чтобы вороватые иудеи не утащили его тунику, после того как он её снимет. В момент, когда вошёл в воду, он вскрикнул от удивления: она была теплой, как кровь, как будто это подогретая ванна. Запах моря ошарашивал. Соклей шёл, пока вода не скрыла его интимные части тела, чтобы удовлетворить иудейские представления о скромности. Затем подогнул ноги и лег на спину.

И снова вскрикнул. Елифаз был прав, более чем прав. Соклей без малейшего труда держал над соленой водой голову, плечи и ступни. На самом деле, когда он пытался опустить торс поглубже, другие части тела, напротив, поднимались из воды. Пока это были лишь его длинные ноги, Соклей не беспокоился, но когда показались чресла, ему пришлось прикрыть их рукой, чтобы не оскорбить какого-нибудь иудея, решившего поглядеть, чем занят чужеземец.

— И как оно? — крикнул Аристид.

— Наверное, самое необычное ощущение в моей жизни, — ответил Соклей. — Все равно, что возлежать на симпосии, только нет никакого ложа и вода не сопротивляется, если я надавлю посильнее. И она изумительно теплая. Хочешь попробовать, когда я выйду?