Тем временем Кирос поплыл на север до тридцать восьмого градуса северной широты, а затем обычным маршрутом — на восток. Опасности, пережитые во время одного из штормов, и болезнь заставили его у калифорнийского побережья продиктовать Бермудесу завещание — невероятно путаный документ. Доверителям ему оставить нечего, кроме наказа проявить заботу о жителях Южной Земли. Пусть их родину, так он желает, посещают только пеликаны, вскармливающие детенышей собственным сердцем; и не должна она, как Новый Свет, попасть в когти соколам.⁵³

Судно «Сан-Педро-и-Сан-Пабло» прибыло в Акапулько 23 ноября 1606 года. Сначала все складывалось удачно, так как мексиканский вице-король принял Кироса очень любезно, но затем его интерес остыл. Кирос перебрался на восточное побережье, где какой-то капитан, ему сочувствующий, взял его с собой в Испанию. 9 октября 1607 года он добрался до Мадрида. Прием был холодным. Снаряжение экспедиции стоило сто восемьдесят четыре тысячи дукатов, а он не привез ничего, что могло бы возместить хотя бы один мараведи. «Соколы» недовольно отвернулись. Семь лет боролся Кирос за организацию нового плавания к Южной Земле, составил полсотни документов, изготовил более двухсот карт; его не отрезвили ни хорошо оплачиваемая должность, ни козни интриганов. «Португальский торгаш» стал не только тяготить, но и возбуждать опасение. Кто его знает, может быть, он ищет возможности осуществить свои планы под чужим флагом? И в октябре 1614 года ему было разрешено сопровождать в Перу нового вице-короля. Но Кирос и не подозревал, что правитель Перу имеет тайные указания предоставить ему пенсию, но ни в коем случае не дать осуществить плавание в Тихий океан.

Педро Фернандес де Кирос так никогда этого и не узнал, ибо по дороге в Перу скончался в Панаме. «Если во всех тех землях — такова заключительная фраза его завещания — исконные обитатели будут жить благополучно, так, как положено по справедливости, это и будет мне наградой».

XVI век был золотым веком для Испании, XVII — стал золотым веком для Нидерландов. И как бы ни старалась испанская империя, в которой «никогда не заходило солнце», поразить мир своим могуществом, она была обречена с самого начала своего существования. Упрямое возвеличивание роли воинствующего феодализма, ставшая анахронизмом мечта о Европе под испанским владычеством и всепоглощающий угар крестовых походов — вот три причины, из-за которых, казалось бы, неожиданно потускнело великолепие этой державы. В то время как английские и французские монархи еще в шестидесятых годах XV века защитили свои текстильные мануфактуры от импорта и содействовали их развитию, приглашая иностранных мастеров, испанские мануфактуры зачахли после высылки из страны в 1492 году необращенных евреев. Спустя два десятилетия Карл V запретил возделывать пастбища, надеясь, что экспорт шерсти вновь возрастет, но тем самым добился лишь упадка сельского хозяйства и опустошения лесных угодий. Одновременно, ибо сильные мира сего на Пиренейском полуострове еще не осознали, что знамения времени следует искать не в Библии, а в конторских книгах, он изгнал из страны десятки тысяч морисков⁵⁴. Вместе с потомками мавров исчезла великолепная культура орошаемого земледелия на юге Испании и закрылось большинство ремесленных цехов. Затем, когда испанское морское владычество разбилось о шотландские подводные скалы под ударами английских и голландских ядер, Филипп II, сторонник Контрреформации, довел империю до крайней черты религиозной нетерпимости, за которой зияла только бездна исторического забвения. Филипп III изгнал последних морисков, и страна, и без того слабо развитая экономически, полностью оскудела. Филипп IV искал исцеления в кровопролитных войнах, но завоевал только Португалию и юг Франции. К концу XVII века Испания оказалась в положении своего самого знаменитого литературного героя — пыталась побороть ветряные мельницы эпохи, которая прошла мимо нее. В стране насчитывалось почти шестьсот двадцать пять тысяч дворян и едва ли три сотни ткацких станков. Треть всей прибыли от торговли с колониями уходила в руки голландцев и фламандцев, двадцать пять процентов было в руках французов, двадцатью процентами распоряжались генуэзцы, остальное приходовалось в немецких и английских конторских книгах.

Упомянутые выше ветряные мельницы дают нам возможность представить себе ландшафт страны родины тех моряков, о которых пойдет речь в этой главе. Эта страна — Нидерланды. Экономика семнадцати провинций, которые под названием Бургундский округ были присоединены Карлом V к империи Габсбургов, под испанским владычеством лишилась жизненной силы. Английские и французские пираты подорвали морскую торговлю, из-за притока американских благородных металлов понизилась покупательная способность местной монеты. Упадок текстильной промышленности, налоговый гнет, который испанские правители непрерывно ужесточали, чтобы оплачивать свои французские войны, — все это привело к тому, что цены в течение столетия возросли в пять-восемь раз. Веселый нравом народ с берегов Мааса и Шельды в равной мере ненавидел и навязанный ему инквизицией аскетизм, и политическую тиранию Филиппа II. Обращение в протестантскую веру и непомерное бремя налогов привели к объединению дворянства, бюргерства и крестьянства северных провинций. В 1566 году началась освободительная война против испанского владычества, которую уже не могло остановить никакое жестокое и кровавое правление Альбы. В 1572 году гёзы завоевали провинции Голландия и Зеландия, а еще через год Альба был побежден повстанцами. В 1581 году северные провинции провозгласили свою независимость от Испании, в то время как юг по настоянию католического дворянства остался под властью иберийских государей.

На севере начала стремительно развиваться и процветать буржуазная республика, которая скоро во всех отношениях обошла Испанию и Португалию, объединившихся в 1580 году в одно государство. На голландских верфях со стапелей сходили хорошо вооруженные корабли, в том числе знаменитые флейты — маневренные трехмачтовые суда, обладавшие очень вместительными трюмами, и ощетинившиеся пушками юркие хукеры для каперства. Были созданы торговые компании, и среди них Ост-Индская, которая вскоре начала управлять судьбами целых государств. Основанная в 1602 году, она получила от парламента исключительное право торговли, право чеканить монету, а также административную и юридическую власть во всех открытых ею землях. Она содержала собственную армию и вооруженный флот и могла, если в том появлялась необходимость, вести военные действия против Испании и Португалии. Капитаны Ост-Индской компании были людьми совсем иного склада, нежели те, кто под знаком креста рыскали от острова к острову, ослепленные блеском награбленного в Мексике и Перу золота. Они владели искусством превращать тюк фламандского полотна в индонезийские специи и пряности или в китайский фарфор, а этот товар в свою очередь — в дукаты и акции. Они предпочитали весы кресту и не настаивали на том, чтобы открытые ими народы принимали христианскую веру, хотя и становились по отношению к ним такими же нетерпимыми и жестокими, как и их иберийские предшественники, проложившие им дорогу, стоило лишь в их конторских книгах появиться пассивному балансу. Для них превыше всего были труд и деньги, они значили гораздо больше, чем путаные идеалы крестоносцев, спесь и мотовство идальго, «ступивших на стезю господню». На их картах отсутствовали украшения, столь любимые испанскими и португальскими космографами: доброжелательные святые, пестрые попугаи, города с дворцами, крытыми золотом, ангелы с раздутыми от натуги щеками, надувающие паруса груженных серебром галионов, возвращающихся домой. Голландские карты составляли прагматичные специалисты: выверенный до мелочей и точно нанесенный на карту курс; тщательно зафиксированная только там, где она действительно разведана, береговая линия: описания географических и гидрографических особенностей и, что самое важное, непрерывно совершенствуемая сетка координат. Путевые заметки тоже отличались от записей их предшественников. Они были более деловыми и насыщенными важными географическими подробностями, но часто разочаровывали читателей, так как их авторы совершенно не выказывали удивления перед чудесами дальних стран, а описывали только то, что представляло материальный интерес. В них не было никаких фантазий, никаких поэтических описаний Бермудского треугольника. Все зафиксированное в них было скупо, но чрезвычайно важно для дальнейшей истории географических открытий.