Поняв в повести главную суть, Серафим мог теперь подумать и о её художественных достоинствах; а возможно - и недостатках.

Тимофей был прав - повестью это не назовёшь. Она написана в нарушение законов исторического жанра (если таковые законы вообще имеют право на существование, - а не являются плодом воображения критика Круглова-Каверина и ему подобных) - то-есть, лишена исторической документальности (но для этого существуют архивы); в ней почти отсутствует интрига (будто бы жизнь состоит только из интриг, - какое же нужно иметь извращённое воображение, чтобы считать - будто бы роман или повесть строится только на интриге); в ней нет чёткой сюжетной линии (найдётся ли хоть один человек, который знает чётко сюжетную линию своей жизни?). Но в повести есть что-то, что как бы превышает историческую (основанную на архивных фактах) достоверность, - словно бы автор написал её не по дневникам и иным документам, относившимся к данному времени (которые сами, в своём роде, являются повестями, - и, следовательно, пишущий по ним - есть, в известном смысле, плагиатор) - а бродя за своими героями тенью; более того - будучи как бы единосущным со своими героями (являясь как бы групповым духом-водителем их). Было совершенно очевидно, что недруги Петра (может быть, водимые иным духом - враждебным его духу) испугались своего мёртвого несоответствия этой живой реальности (которую они - ни опровергнуть, ни принять не способны).

Чтобы убедиться в правильности своих суждений, Серафим мысленно переключил транслятор из режима просмотра текстов в режим голографического воспроизведения - и начал просмотр оставшихся двух рассказов триптиха: "Салон госпожи Дудковой" и "Никита Флёров"...

Круг 29.

Дуга 95.

Салон госпожи Дудковой.

Стег 1.

В это время для карьеры молодых людей был один довольно пикантный способ - это гостиная госпожи Дудковой.

Нельзя сказать, чтобы эта женщина имела широкие придворные связи или её обаяние имело большой вес в придворных кругах. Но её муж, господин Дудков, был госсекретарём. А госсекретаря Дудкова знали: каждая собака в Петербурге, каждая кокотка или актриса, каждый чиновник или государственный деятель. Он был: хитёр и прост, безпечен и осторожен, податлив и непреклонен. Он был мот и весельчак; любил удовольствия и развлечения - особенно женщин.. И при этом он был одним из самых могущественных и деловых людей Петербурга. Он всем был должен и все были должны ему, он всем был нужен и все были нужны ему, он всех устраивал и все устраивали его. Поэтому нет нужды утверждать, что он был всеобщим любимцем. Иными словами, популярнее госсекретаря Дудкова в Петербурге была только несравненная м-ль Ламотт, - куртизанка-люкс, которая... впрочем, это и так понятно... Но и она знала г-на Дудкова как забубённого повесу...

Зрелище было видеть г-на Дудкова идущим или едущим по Невскому. Он не успевал надевать шляпу - так часто он был вынужден снимать её и кланяться. Нельзя сказать, однако, чтобы это обстоятельство очень огорчало его... Затем, смотришь, выпрыгивает он из своих саней или коляски и на глазах у всего, смотрящего во все насмешливые глаза, Петербурга ласково и играючи заговаривает с какой-нибудь известной кокоткой, или актрисой. Затем, проезжая мимо Казанского собора, он принимается набожно креститься; затем опять выскакивает кого-нибудь приветствовать...

Дудков почти никогда не бывал на вечерах своей жены. Ему там было скучно... Однако, к его чести, он никогда не вмешивался в личные дела и привязанности своей жены - и все издержки её оплачивал без лишних слов, намёков и сцен. Баловню судьбы, берущему от жизни максимум удовольствий, ему было лестно, - что жена его пользуется успехом... у молодых людей; что она, как держательница салона, пользуется репутацией умной, обаятельной... а из уст некоторых - гениальной... женщины...

Словом, это была современная, образованная, светская семья - лишённая ханжества, лицемерия, предрассудков... и любви.

Увы!.. Семья им давала всё, - покой, уют, общение, успех; но только - не любовь. Любовь они черпали на стороне - каждый по-своему, каждый в разных количествах, каждый отдельно друг от друга...

Однажды, будучи в объятиях г-на Дудкова, м-ль Ламотт, касаясь губами его уставшего тела, прошептала.

_ Ты удивительный. Ты знаешь, меня удивить очень трудно. Но я никогда не перестану поражаться: как тонко ты чувствуешь тело женщины - словно это хорошо знакомый тебе инструмент. Но ты не просто гениальный музыкант - ты пишешь свою музыку. Ты просто страшен в своих ласках. Ты можешь одним движением уничтожить женщину и создать её заново, умертвить и воскресить её...

Мы не станем слушать дальше, - это неприлично. Но ведь это же говорила сама м-ль Ламотт, - женщина, которая сама могла доводить мужчин - до умопомрачения, до безумия, до экстаза. Если собрать всех мужчин, чьи судьбы прошли через неё как через соковыжималку - получится целое государство, - со своими министрами, жандармами, действующей армией, чиновниками... и так далее.

Это непостижимо. Рассудок отказывается понимать великий и страшный смысл сказанных ею слов...

Таким был Дудков-сам. Не будем касаться его головокружительной карьеры. Никто не знает - в чьей постели она началась. Но это была карьера настоящего мужчины. Теперь ему было сорок пять, и он был в расцвете...

Стег 2.

Дудкова-сама никогда не знала неистовства мужских ласк. Она никогда не была интересна своему мужу и никогда не понимала его. Её темперамент вполне соответствовал её внешности. А её опыт ограничивался несколькими любовными интрижками, - из тех, в которые пускается воображение вырожденных телом аристократок. Свою физическую неспособность к страсти они переводят на язык - душевных переживаний, раскаяний, ужимок и возбуждённого воображения. На мужчин, подобных Дудкову, это не производит ни малейшего впечатления. Они просто не замечают всей этой бутафории и фальшивой трескотни. Другое дело - юноши. Их застенчивая неопытность, натолкнувшись на грозную неприступность её целомудренного кокетства - тотчас попадает в плен её душевных объятий. И только позже они поймут - что её тело является лишь низменным и позорным придатком её великой души, и что их телу придётся довольствоваться оргазмом её упоительного красноречия. Удивлённые и растерянные, они ещё некоторое время будут служить её душевному разврату. Потом они уйдут к другим женщинам, они познают прелести и ласки настоящих женщин. Но образ этой девственности над ними будет висеть вечно - как насмешка, как проклятие живой человеческой страсти...

Дудков-сам уходил от своей жены в поисках женского тела. Это естественно. Но когда он возвращался (а он возвращался всегда) - его ожидала распахнутая настежь в страстном вожделении её истомлённая душа...

Обычно это начиналось примерно так.

_ Дорогой, тебя сегодня опять видели с этой... Ты погрязаешь в пороке. Мне стыдно, я устала бороться с твоими плотскими фантазиями. Никогда не поверю - что мужчину до такой степени могут пленять женские прелести... Фу, как это омерзительно. Такие мужчины мне напоминают животных. И это когда вокруг столько...

Впрочем, они никогда не ссорились. Она очищала его душу от порочных вожделений его тела, а он исповедовал её тело в греховном разврате её души. И эти взаимные минуты сближали их больше - чем самые страстные плотские объятия или самое близкое душевное родство...

Стег 3.

Собирались у Дудковых по вторникам и четвергам, после семи вечера. А так как хозяйка салона не отличалась особой распорядительностью в отношении строгого отбора контингента присутствующих - то состав его менялся часто и там можно было встретить всякого, кто имел сколько-нибудь личной корыстной или безкорыстной симпатии к г-же Дудковой.