Знала ли она сама о сверхъестественной способности своей внешности пробуждать в мужчинах самую подлинную их сущность? Может быть - да; а может быть - и нет. К сожалению, та из них, которая некоторое время назад отошла от телефона, была более непосредственна и, следовательно, более доступна нам в наблюдении. Эта же, должно быть, только бы недобро усмехнулась, узнав о нашем за ней наблюдении и, в особенности, о тех трудностях, которые мы испытываем в оценке и предсказаниях движений её тела и её души. О, эта женщина ещё покажет себя. Те, кто так неосмотрительно ввязались в эту азартную игру, наверное, имели веские причины... или большую власть. Иначе они не наделили бы её такой непостижимой опытностью в сочетании с такой умопомрачительной обаятельностью и красотой...

Закончив свои обыкновенные занятия со своим лицом, она ещё некоторое время столь же настойчиво и опытно занималась со своим телом.

Закончив и это, она приняла душ и занялась своим туалетом.

О, кто хоть раз был женщиной, а в особенности эффектной; или кто хоть раз видел как подобная женщина готовится на выход, - тот знает, как это одновременно упоительно и утомительно, сколько удовольствия и огорчения доставляют подобные сборы, и, в особенности, как долго они тянутся... Но когда, наконец, женщина одета, о... для неё всё доступно и всё возможно. И мужчины, только что проклинавшие всё на свете, вдруг превращаются в робких и послушных, и уже расточают не проклятия, а комплименты.

Но побережёмся от восторгов, ибо не пострадает ли наша нравственность...

Из чего же состоял туалет нашей героини? Поистине, нет пророка в своём отечестве. Мы вообразили себе, что в состоянии следить за логикой её поступков, но увы...

Она была одета как-то так... одновременно - и одета, и раздета. С её плеч изящно свисала розовая полупрозрачная накидка-блузон с облегающим воротничком и широкими рукавами. Из такого же материала на ней были шаровары, - полуоблегающие и схваченные у талии алым поясом; а у щиколоток - алыми шнурками... Всё это было надето на почти голое тело, и не только не скрывало её прелестей, но и добавляло новых.

Нам ведь скучно совершенно доступное. Нас влечёт: полудоступное, ускользающее, вечно меняющееся...

И всё это создавало ей какую-то лёгкость и даже воздушность. А её причёска - наподобие крыльев из рыжей копны волос; и лёгкие изящные туфли, - и впрямь завершали в ней сходство с неведомой птицей.

Ещё некоторое время она критически осматривала себя, - что-то поправляла, что-то приоткрывала; что-то, наоборот, скрывала.

Наконец, всё было в порядке и можно было идти. Впервые за день она взглянула на часы. Часы её показывали без четверти полночь. Она вдруг остановилась в каком-то смятении. У неё попытался было возникнуть вопрос: "Куда это ты, моя радость, собралась-то на ночь глядя?". Но этот вопрос так и не возник. Вообще говоря, он был подавлен чем-то извне. Но её это уже не смутило; хотя она, конечно, заметила, что в её зеркале произошло какое-то движение.

В завершение своего туалета она накинула на плечи меховую шубку с розовато-фосфорическим отливом (которую она также нашла в шкафу), ещё раз окинула себя оценивающим взглядом, выключила свет и вышла.

Дуга 11.

У подъезда стояла новая голубая "Тойота" (точнее, можно сказать - что это была "Волга", - но меньших размеров и более женственная) с московским номером и ключами. Один из двигателей её был включён. Она села за руль спокойно и уверенно, так, словно она делала это ежедневно по множеству раз. Машина плавно тронулась, и спустя некоторое время она была уже на Арбатской площади.

Площадь была безлюдна; но около самого ресторана было достаточно много машин. Лавируя между ними, она подкатила к подъезду ресторана; и едва только выключила двигатель, как ей услужливо открыли дверцу. Швейцар, в почтительном полупоклоне склонившийся у дверцы, словно ожидал от неё что-то.

Она вдруг сообразила.

_ Я - от маркграфа Петра Андреевича Гогенштауфена, _ проговорила она, уверенно протягивая ему свою изящную руку.

_ Благодарю вас. Вас уже ждут. Желаю вам приятно провести время, _ почтительнее прежнего поклонился он, беря её за руку и помогая ей выйти из машины.

Она и прежде была в этом ресторане; но теперь она обратила внимание на то, что внутреннее убранство и расположение его изменились совершенно. Собственно, она этого не сообразила - она только обратила на это внимание. И теперь, поднимаясь по лестнице, она с любопытством рассматривала эту удивительную дисгармонию изящного и уродливого, и почти всегда вызывающе-нелепого.

Так, например, парадная лестница его была из изумительного розового мрамора; но ступени её представляли из себя раскинувшиеся в истоме тела - не-то уснувших, не-то забывшихся в сладострастии женщин. И, чтобы подниматься наверх, ей приходилось ступать по их животам, - ибо эти места были единственно приемлемыми для того, чтобы устойчиво поставить на них ногу.

Перила лестницы также состояли из женских фигур - но уже чёрного мрамора, - которые одной или двумя руками грациозно удерживали огромную змею тридцати метров длиной, из полупрозрачного серо-зелёного камня, названия которого она не знала. Но фигуры этих женщин... Они были вызывающе-непристойны. Их изгибы, их развороты были такими - что должны были обязательно вызывать эротический настрой у приезжих... Впрочем, объяснялось это всё очень просто. Нынешние хозяева, держатели ресторана, готовили это здание под элитный дом свиданий. Но когда отделка внутреннего убранства здания была уже закончена - неожиданно у ресторана появилась более значительная статья дохода: аукцион по перепродаже свойств души и тела. Ресторан постепенно превратился в элитный клуб - где стала собираться респектабельная публика, включающая и женщин. Хозяева справедливо посчитали более престижным и выгодным - держание элитного клуба, нежели держание элитного дома свиданий; но перестраивать внутреннее убранство здания уже не стали... Они сочли это пикантным и даже изысканным...

Она стала подниматься по лестнице, которая была освещена мягким голубоватым светом. Теперь она уже знала, что подобный свет должно было излучать зеркало; она только не знала, что это зеркало было здесь поставлено по распоряжению Гогенштауфена специально для неё (что-то ему подсказывало, что её нужно ловить на непостижимость голубого света, исходящего именно от зеркала), как напоминание о его здесь присутствии и её с ним договоре.

Она действительно обнаружила зеркало между этажами. Проходя мимо, она задержалась около него. Из зеркала на неё вызывающе смотрела библейская красавица с распутными раскосыми глазами ведьмы. Расстегнув шубку, она неожиданно изогнулась в истоме и резко двинулась к зеркалу, как бы отдаваясь кому-то; и в тот же момент послышался глухой удар как бы о стекло, словно кто-то порывисто двинулся ей навстречу и ударился об обратную сторону зеркала. Ей послышалось неясное бормотание, одновременно выражающее досаду и восторг. Она рассмеялась и, помахав грациозно пальчиками зеркалу, двинулась дальше.

Поднявшись по лестнице, она оказалась перед огромной малахитовой дверью с золочённой окантовкой и резными украшениями из сценок каких-то вакханалий.

И тут её впервые охватил не то чтобы страх или ужас, а какое-то неясное волнение. Она нерешительно остановилась перед этой громадной дверью, будучи не в состоянии - ни открыть её, ни представить себе: что её ожидает за ней.

Неожиданно дверь подалась и приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить её. Преодолев, наконец, свою робость, она шагнула в узкую щель отворившейся двери... и оторопела. Довольно большая комната (очевидно, это была прихожая), вся, включая пол и потолок, была одним сплошным зеркалом. На полу были небрежно брошены - меховые манто, шубы, шапки... и прочее.

И тут её взгляд натолкнулся на, нелепо раскинувшуюся среди этих вещей, спящую немолодую полуобнажённую женщину. Она была мертвецки пьяна. На ней была полуодета шубка из голубого меха и одна туфелька. Вторая была у неё в руке. Видимо, она так и не смогла её надеть...