Щедро даруя теплоту

своего гения -

он быстро иссякает,

исчерпав внутренние свои источники.

А на его месте,

просветлённые,

словно очнувшись

от многовекового безмолвия,

вспыхивают

новые звёзды разума.

Велик и потрясающе-ослепителен

в своём величавом шествии

гений вселенного разума.

И покуда он жив -

нет силы:

чудовищной и чёрной,

жестокой и безумной, -

которая смогла бы

остановить его шествие;

погасить пламя его жизненности,

свет его гения.

Но, распыляя себя

на множество песчинок,

разум теряет

своё всеобъемлющее всесилие.

Время и пространство,

согбенно склоняющиеся

перед грозным могуществом

его ослепительного гения -

мгновенно превращаются

в те: чёрные и слепые,

жестокие и безнравственные,

в безумно-могущественные, -

силы,

которые обрекают

эти безпомощные песчинки

на вечное одиночество,

губительную для них невозможность

взаимного соединения,

и гибель.

И безконечно-гигантские усилия;

чудовищное устремление к жизни,

к всеобщему разуму, -

требуются от каждой из них -

чтобы вновь

великий свет разума

озарил тьму и растворил во мраке

тёмные силы невежества.

Долг совести.

"О, если бы

своим вдохновением

я мог уничтожить

всё то зло -

что так неистово и безраздельно

правит нашей жизнью,

что будто гигантская паутина

оплетает и одурманивает

робкие устремления

нашего разума

к любви и состраданию.

О, если бы я мог

проникнуть

в глубины нашего разума

и ценою собственной жизни

вырвать из его сути

низменные связи

эгоистических наслоений...

Ибо сам наш разум

несёт в себе

то самоуничтожение -

которого страшится, -

и которое делает его существование

безрадостным;

а деяния и помыслы его -

жестокими и безнравственными.

О, как я был бы счастлив тогда

от сознания

до конца выполненного долга

перед совестью своей жизни.

Тогда, в предсмертном вздохе,

я благословил бы судьбу -

столь великодушно и щедро

наделившую меня

живительною силою творчества".

Одиночество.

"Как медленно, -

двигаясь между разумом и безумием,

словно по краю пропасти, -

я открывал в себе

чужие тайны.

Я отвергал

всякое пришествие извне.

Я заклинал его -

как наваждение,

неотступно преследующее меня.

Я уничтожал его,

открыв в нём его тайну.

Но оно являлось опять -

уже в другом обличии.

И сквозь его

светящуюся неискренность

на меня выжидающе смотрели

те же глаза, -

"Узнаю или не узнаю?..".

Я узнавал...

Как я устал.

У меня такое чувство -

будто я открыл свою тайну,

но не могу явиться себе

в другом обличии...

И стою я - распахнутый настежь,

словно витрина, -

и множество человеческих взглядов,

словно лучей в линзе,

пересекается в центре

моего одиночества".

Дикарка.

Однажды

в оранжерею,

которая являла собою

высшее общество цветов,

посадили розу.

Уроженке

простого полузапущенного сада,

ей было непривычно находиться

среди столь почтенных особ -

с безукоризненными манерами,

одетых в безукоризненные тона.

Испуганно озираясь,

она сразу почувствовала

всю убогость своего наряда

и дикость своих манер.

Смущённая,

она сидела в стороне -

не зная, что ей предпринять;

в то время

как её безцеремонные соседи

рассматривали её открыто

и без оттенка

малейшего смущения.

"Как она банальна! _

удивлённо воскликнул

роскошный гладиолус. _

Этот розовый цвет!".

"А её платье! _

насмешливо вторил ему

элегантный тюльпан. _

Оно висит на ней,

словно на вешалке!".

"Она уродлива и груба! _

презрительно произнёс

жеманный флокс. _

И, должно быть,

столь же глупа!".

"А эти колючки! _

возмущённо воскликнул

педантичный георгин. _

Мыслимое ли дело,

чтобы цветы имели колючки!".

И неведомо было им,

этим пресыщенным бездушным особам, -

что пройдёт немного времени -

и вся оранжерея наполнится

нежнейшим ароматом

её утончённого благоухания.

И неведомо было им, -

что за внешней бледностью её

скрывается внутреннее благородство;

а за диковатой простотой -

грациозное изящество.

Неведомо было им,

что приходящие в оранжерею

люди,

пресыщенные

роскошной безжизненностью

их форм,

будут умиляться

свежестью и самобытностью

этой нежнейшей дикарки.

Родники нашей надежды.

Часто ли мы можем

объяснить наши поступки,

предупредить ими

какие-то явления

или, наоборот,

предупредить сами эти поступки?

Нет, конечно же.

Иные мы совершаем

под действием

неожиданно нахлынувшего желания,

и непременно в какой-то момент;

и уже спустя некоторое время

нас уже ничто не сможет заставить

предаться им.

Другие, наоборот, -

являются нам сами -

под маской застенчивой добродетели.

И мы идём за ними

с единственной мыслью

о совершении блага.

А третьи,

в противоположность вторым,

являются нам -

светящиеся пьянящей порочностью.

И мы, заведомо зная о грехе,

одурманенные ими,

щедро меняем часть своей души

на маленький букетик наслаждения, -

который увядает тем скорее -

чем интенсивнее

мы вдыхаем аромат его.

Но все они приносят нам

радости и горести,

и всем им мы обязаны жизнью.

Словно родники,

которые наполняют водами

русло нашей жизни

и которые иссякают

лишь в устье нашей жизни,

они уносят нас

к морю нашей надежды.

Мир нашей сущности.

Таков этот мир, -

мир,

в котором

справедливость творится

именем его одного владыки -

любви;

а несправедливость творится

именем его другого владыки -

ненависти.

И в столкновении

этих двух владык, -

каждый из которых

ведёт в дело свои верные войска:

один - добродетели;

другой - пороки, -

в столкновении добра и зла

рождается милосердие -

как робкая надежда

на спасение мира.

Да будет одно милосердие

отныне и вовеки

животворяще!

Так восклицаем мы,

желая спасти в нас

остатки здравого смысла.

Но, не найдя выхода,

молча погружаемся

в свои раздумья,

сожалея лишь о своём безсилии.

Как, должно быть,

сожалеют о своей участи

волны прибоя,

которые, -

будучи не в состоянии -

ни уйти в море,

ни выйти на берег, -

одиноко и скорбно

влачат своё существование

на границе двух миров -

на границе моря и суши,

на границе жизни и смерти.

Загадочное.