— Погоди-ка… — осмотрела его и прищурилась. — Так ты ради нее так вырядился?

— Я оделся, Сморчок. Ради себя. Не знаю, как другие, но мне гостей принимать в пижаме не так уж и приятно.

— Отца ты встретил вообще голиком.

Моя улыбка его возмутила.

— Кто сказал?

— То есть под простынкой.

Он прищурился и, отложив пустую тару, швырнул в нее ложку. Вот теперь мы свою территорию отстаиваем и личное пространство защищаем, чтобы честь не запятнали.

— Селозя, прекращай разбрасываться кухонной утварью. После операции, тебя вряд ли дергали, накрыли и оставили, как в реанимационной. А пижаму привез Богдан Петрович, так что вот тебе и причинно следственные связи.

— И все-то ты знаешь.

Не кривя душой, возразила: — Я многого не знаю, но эта светленькая…

— Что? — он, подумав, таки потянулся к следующему судочку.

— А скажи, она тобой присмотрена для длительных отношений или кратковременных?

— Еще не решил.

— Ммм, а ты какой видишь будущую супругу? — он от удивления застыл с полной ложкой на вису. — Ну, хотя бы в общих чертах. Какая она: тихая взрывная, эксцентричная, веселая…

— Такую, как ты.

Вот тут наступило мое время для ошеломленного вида. Неожиданно, но очень приятно. Я сглотнула и спросила тише: — А почему?

— Привык, наверное. — Он пожал плечами.

— Да? И какая я на твой взгляд?

— Нарываешься на комплименты в свою честь?

— Только лишь в том случае, если это комплименты. — Я улыбнулась. — А вообще-то вопрос задан по той же причине, что и предыдущий — хочу понять, кого ты ищешь для долгосрочных.

А заодно узнаю, какого ты обо мне мнения.

— Уюта хочу. — Брякнул младший и, постучав ложкой по судочку, продолжил. — Ты дома постоянно, мало с кем общаешься, новых знакомств почти не заводишь. В гостях бываешь очень редко, к нам никого из друзей не зовешь. Тихая, почти спокойная, теплая, наверное… — добавил он с сомнением, внимательно глядя на меня. — Такая устраивает.

Вроде бы не соврал и ничего плохого не сказал, но почему-то во мне поднялась обида. То есть я в его понимании домашняя затворница, и затворницу он себе ищет. Но встречается с бесшабашными, упрямыми, а периодически «немного двинутыми» или же, «много двинутыми» особами? Экзотика привлекает?

Старательно скрывая обиженные нотки, спросила:

— А ты делаешь упор на фразу «дома постоянно»? Ты не хочешь, чтобы она чем-то увлекалась? Развивалась?

— Не совсем так. Просто поводов для ее похода налево будет меньше.

— А как же доверие?

— Оль, вот тебе я доверяю.

— Потому что дома сижу?

— Потому что я тебя знаю. И твое отношение к малознакомым парням мне известно. Не звонил бы тот козел постоянно, было бы лучше.

Это он о моем…, то есть не моем Леше. Отвернулась, обиженно поджав губы, то же мне мировой судья.

— Кому лучше?

— Всем. — Он отложил приборы и самодовольно улыбнулся. — Я бы на тебе женился.

Вот на этом сообщении, я начала хватать ртом воздух. И чтобы отвлечь себя, быстро собрала сумку.

А он деловито продолжил:

— Скажи, сделай я тебе предложение, получил бы согласие?

— Ну, уж нет! Чтобы ты меня всю супружескую жизнь подзуживал по делу и без дела. Спасибо такого счастья не надо!

— А что такого? — отмахнулся Сергей. — Зато со мной весело будет.

— Весело будет… — заключила я и с прищуром подколола, — но ты ж недокомплект.

— Повтори еще раз. Это что значит?

— Ну… — заблаговременно сдвинула подальше от него стул, — аппендицит тебе вырезали и все, недоукомплектованный!

— Ты…!

— Ой, мне уже пора. Пойду, обдумаю твои слова на досуге. — Я вскочила и, перекинув сумку через плечо, отступила к двери. — А ты резко не двигайся, иначе швы разойдутся…

— Хм, боишься за меня?

— Ага! Бе-бе-бе… беспокоюсь.

— Оля, нарываешься…

Это ему кажется, что я нарываюсь, на самом деле, я возмещаю его телефонные наезды и завуалированные оскорбления:

— Вдруг швы разойдутся, и из-за заражения у тебя еще что-то вырежут… А это уже будет конкретный недокомплект!

— Ну, Сморчок, ты точно…

В это время с обеда вернулись его соседи, так что я, помахав ручкой, поспешила уйти.

— До завтра, Селозя! — и выскочила из палаты, не дослушав угрозы. В ближайшие два месяца все обещания младшего можно считать невыполнимыми.

Что ж не беря в расчет положительность моей характеристики от младшего, я поняла, что дальше так нельзя. Курсы массажа завершились еще в апреле, а я с тех пор никуда не подалась и коротала все вечера за изучением материалов по физиотерапии. А вот теперь… решила исправить свое затворничество и вылезти из ракушки. Потратила два вечера на изучением всех предоставляемых курсов во Львове, досуговых мероприятий, мест сборищ молодежи. И выбрала бассейн, посещение в дневное время почти сразу после пар. Во-первых: так я буду вечером в силах провести массаж с Богданом Петровичем, во-вторых: не устрою себе дополнительной мозговой деятельности, потому что мое прежнее самообучение никто не отменял.

Жить стало веселее. В моем окружении появилось еще пара знакомых, с которыми я вежливо здороваюсь и прощаюсь, а так же четыре часа плавания в неделю. И можно было бы собой гордиться, если бы не одно «но»… после звонков Леши все казалось пустым и необязательным. Моя деятельность, мое новое увлечение, чувство целостности и нужности моих действий пропадало, настроение скатывалось под откос и руки сами собой опускались. Зачем мне все это, если он далеко и никогда не оценит ни моей работы. Ни моего саморазвития, ни моих успехов?

Мои успехи… он никогда не интересовался ими, наоборот, старался рассказать о себе и последних достижениях Наташи, о его планах на будущее. Можно было бы не удивляться, ведь, я во всем без исключения Лешу поддерживала, даже больше, чем себя. Вот и сегодня в первое воскресенье декабря он позвонил, чтобы обрадовалась за него:

— Ольчик! Я еду к ней, еду, слышишь? К Наташе в Днепр!

— Здорово. А надолго?

— На неделю, а может быть и две.

Закатила глаза под потолок и постаралась взять себя в руке. Исходя из того, что он мне в прошлый раз рассказывал, бросить все сейчас и уехать более, чем на три дня — невероятная глупость.

— Леш, двухнедельный простой значителен, как отразится на твоем деле?

— Все получится, не бузи. Я к Натке еду! Соскучилась моя детка… зовет домой. Ты ж понимаешь! — понизил он голос, намекая на ее тоску. — Обещала грузинских пельменей налепить! Тех самых с юшечкой.

— Хинкали.

Мой горький вздох он не заметил. И повеселел вдвойне и подвел черту своему диалогу:

— Короче, Ольчик, я на обратном пути к тебе точно заеду. Жди!

Сердце сжалось и горло сдавило. Я с трудом ответила: — Хорошо…

— Все! Я пошел, пиши, если что. Целую!

Ответа он не ждал, в трубке раздались гудки. Навалилась слабость и опустошение. Он едет к ней. Надолго. Какая же я глупая…! Что толку проклинать его, если привязанность сидит в тебе? И я боюсь ее искоренить, отбиваясь глупой отговоркой: «я ему нужна». А на внутренний скептический вопрос: «Нужна ли?», отвечать, глотая слезы: «но ведь в сентябре я помогла… И много позже тоже! Я его выслушивала, и он благодарил за это». Но я не благодарности ждала, а такого же, пламенного отклика и проявления интереса.

Глупая… ты ему не нужна. В качестве подруги никогда не была нужна.

Уткнувшись в книгу, которую читала до его звонка, я пролежала час, а может и больше, отказалась от ужина, и не спустилась бы вниз до утра. Но Ричард, как он это делает по обыкновению, попросил воды и уткнулся носом в мое ухо. Пить на кухне он не любил и проделывал это только в моей комнате.

— Умеешь же ты давить на совесть, я погладила золотистую шкуру и медленно поднялась. — Хорошо, сейчас принесу.

В темную кухню спустилась после десяти вечера и замерла на пороге, еще не полностью осознав, почему остановилась. Богдан Петрович и Раиса уехали в гости, Сергей у себя и лишний раз в кухню не спускается. Выходит в доме только я и мое больное воображение. Звука чужого дыхания или шороха одежды не было слышно, но предчувствие, что кухня не пуста, горит в мозгу красной лампочкой. Я медленно потянулась к выключателю и на всякий случай спросила: — Здесь кто-то есть?