Воскресенье, 18 июля 1928 года (госпожа Ф. отчетливо припоминает эту дату). Улочки Берзайне полны народу. Все магазины открыты. И хотя сегодня день отдыха, перезвон церковных колоколов оповещает о наступлении утра. Два события взбудоражили жителей в общем-то тихого провинциального городка, нарушили сонное течение жизни. В дворцовом парке открыта выставка сельскохозяйственных машин и породистого скота, а в половине одиннадцатого начнется богослужение по случаю конфирмации — за это лето уже второе в Берзайнском сельском приходе приобщение молодых людей к церкви. На сей раз церемония предназначается исключительно для отпрысков именитых и зажиточных семейств. Благословение церкви на пороге самостоятельной жизни получат две девушки и два парня: внук городского головы, первенец пастора, дочь начальника уездной полиции и наследница фабриканта Конрада Юлиана. Вряд ли за семьсот лет своего существования древняя церковь св. Иоанна видела так много роскошных нарядов, жемчужных украшений и столько цветов, целые охапки, сказал во вступительном слове к проповеди пробст местной общины. С церковной кафедры сегодня будет провозглашено совершеннолетие четырех молодых людей. Теперь они, если захотят, смогут вступить в брак. Уж конечно не между собой… Насколько известно, у каждой девушки есть свой кавалер — тщательно выбранный родителями претендент (пожалуй, вслух эту фразу пробст не сказал, ее присовокупила к пересказу проповеди госпожа Ф.).

В ту пору площадь перед Иоанновской церковью находилась на той же высоте над уровнем моря, что и петух на шпиле церкви св. Петра в Риге (такая информация содержится в путеводителях того времени). Уже за полчаса до начала церемонии все подъезды к площади были запружены лимузинами. Тут были четыре черных лакированных «форда» с блестящими фонарями, красный «фиат» и желтый «олдсмобиль». Наконец показался персональный «крайслер» Конрада — фыркающий семидесятипятисильный зверь, самый дорогой из всех закрытых лимузинов, выставленных в Риге, в витринах автосалонов многочисленных фирм, что оккупировали Елизаветинскую улицу и бульвары, примыкающие к Эспланаде. К большому удивлению толпы, за рулем сидела сама мадам Изабелла, урожденная де ля Мотт (единственное благородное создание в этой толпе парвеню). Блестели коричневые кожаные сиденья, сверкали медные клаксоны и никелированные спицы колес. Все машины со спущенным верхом, так как жара несносная. Пассажиров частично закрывает от любопытных взоров поднятые ветровые стекла и плюшевые обезьянки и микки-маусы, которыми увешаны задние окна. Снаружи заметны лишь широкие поля дамских шляпок с трепыхающимися на ветру лентами и черные цилиндры господ.

«Что происходило в самой церкви, не скажу, так как любопытствующих в храм божий набилось, что рыбы в мережу, а я не сочла нужным лезть в самое пекло только ради того, чтобы увидеть, как неотесанные мужланы строят из себя важных господ, — пишет госпожа Ф., — и потому ход торжественной церемонии с точностью передать не смогу…»

Ну что ж, послушаем, что было потом.

«Когда богослужение закончилось и конфирманты под звуки органа вышли на площадь, начались поздравления, торжественное вручение цветов. Возбужденные, раскрасневшиеся девицы, отведавшие святого причастия, бледные долговязые парни, затянутые в черные смокинги с накрахмаленными воротничками и обвислыми бабочками, напрасно искали спасения от духоты где-нибудь в тенечке. Наконец слуги сложили охапки лилий и роз на задние сиденья автомобилей, шоферы, энергично вращая рукоятками, с трудом завели моторы, и блистательная кавалькада, отчаянно сигналя, покатила с холма по булыжной мостовой Рижской улицы, прочь из города.

Оказалось, что большинство гостей (к тому же самых богатых и к тому же в собственных машинах) едет в Калнаверы. По Звартскому большаку, вздымая пыль, умчался шестицилиндровый «крайслер», за ним проследовала четверка черных «веранд» — старые «форды» Мейера, Андерсона, Рацена и карлюкалнского лесничего. Чуть поотстал красный «фиат» фабриканта Рейтера, а замыкал «парадный заезд» желтый «олдсмобиль» торговца Румпетера. Им вслед приветственно махали выстроившиеся на обочине мальчишки в обтрепанных штанах, громко лаяли собаки. У юргюмуйжского сарая одному старому вознице, сидевшему в роспусках, пришлось завернуть телегу к самому краю придорожной канавы, а молодому, элегантно одетому человеку — придержать коня, так как встревоженное животное все не успокаивалось (Фицджеральд с непривычки испугался автомобилей).

Гости городского головы, пастора и начальника полиции не спеша, торжественно, с непокрытыми головами побрели пешком в дома веселья, каждый в свой, разумеется.

Повсюду воцарилась летняя полуденная тишина. Городок словно вымер… Только запах увядших цветов все еще стоял на церковной площади и капли дегтя виднелись на мостовой».

Как пишет госпожа Ф., она уже заранее, за неделю получила приглашение на вечер в Калнаверы, но долго не могла решиться: идти или не идти? Эти Румпетеры, Андерсоны и Рацены ей не очень-то подходят… Но ради Изабеллы де ля Мотт она уступила настояниям хозяев и села в указанный господином Конрадом автомобиль (рядом с женой лесничего).

С большинством гостей госпожа Ф. была незнакома, зато о Юлиане, ее подругах и поклонниках знала все до тонкостей по рассказам на полдничных кофепитиях, или файфоклоках (five o’clock), — местные дамы света черпали новости из достоверных источников.

Между прочим, достоверные источники били фонтаном и во время самого праздника конфирмации. Наглый репортаж о вечере в Калнаверах появился в следующую пятницу в газетенке-сплетнице «Айзкулисес»[15]. Семейство Конрадов чувствовало себя просто-таки оплеванным. Изабелла так и не смогла угадать, кто из уважаемых гостей позволил себе хаять Юлианин наряд, потешаться над ее вкусом. К хамской статейке был к тому же прибавлен список напившихся гостей, а в самом конце — отчет об анекдотическом происшествии с исчезновением Зинаиды Рейтер… Какая подлость? Теперь, по прошествии многих лет, мне совершенно ясно, кто был автором памфлета, ну, да ладно, оставим это. Пусть уж госпожа Ф. сама делится своими воспоминаниями.

«Юлиана красивой не была, но и некрасивой ее нельзя было назвать. Черные волосы, темные и таинственные, слегка раскосые глаза. Холодная и надменная особа. С нами, дамами постарше, и вовсе не разговаривала. Насколько помню, она никогда не улыбалась (Изабелла как-то в шутку сказала: Юлишка смеется лишь дважды в год, и то невпопад). Из достоверных источников было известно, что у Юлианы два персональных воздыхателя. Она играется с ними, как с комнатными собачонками, то одному окажет предпочтение, то другому, но по-настоящему не привязана ни к одному из них, ибо по натуре своей лесбиянка (это, конечно, не для разглашения!). Непредсказуемая девчонка, ее интересует лишь теннис да чтение книг. Со слов матери — запрется, бывало, в своей комнате, валяется на постели и перелистывает русские романы. Подумать только, русские романы!

У мадам Изабеллы совсем другой характер, она натура широкая, мы с ней большие подруги. Мейериха, выбравшись из машины, шепнула мне: мать выглядит намного, намного моложе дочери… Может, благодаря наряду? На Юлишке длинное платье, сшитое ко дню конфирмации, а у мамы — короткая бочка, точь-в-точь как в свежем журнале мод за 1928 год: два сантиметра выше колен, сбоку разрез. Прически, правда, у обеих одинаковые, бубикопфы — по моде, «под мальчика». Такие теперь носят настоящие дамы. У Юлианы волосы уложены локонами, а у Изабеллы, черные и блестящие, откинуты со лба. Точь-в-точь как у знаменитых кинозвезд — Лии де Путти и Жанетты Макдональд.

Господин Конрад (крещеное имя Теофил) приглашает всех, всех без исключения, осушить бокал шампанского, прежде чем сесть за праздничный стол. Здоровье Юлишки!

Хозяин сегодня воплощенное радушие. Буквально светится. Редко случается видеть такого утонченного и сметливого хозяина дома. Снует как игла. Человек уже в годах и в теле, но не утратил стати. Скрывать незачем: если он и достиг многого, то только вопреки своему мужицкому происхождению и только благодаря браку с де ля Мотт. Семья дружная, общий язык у них теперь — немецкий. Мадам не умеет, а Юлиана не желает говорить по-латышски. Нынешней весной окончила русскую гимназию.