(Музыка, моя единственная, моя большая любовь, прости!)

Пока он играл, люди не переставая ходили взад-вперед, как в станционном зале ожидания. Шуршали бумажками, разговаривали. В искусстве Шопена, пожалуй, немного разбиралась лишь Зинаида со своею польскою мама, однако и они не слушали, а без конца перешептывались и толкали в бок бледного коротышку, того самого юного болвана, которому вздумалось разыграть Мариса в Калнаверах.

Марис чувствует, что и он начинает нервничать, становится все рассеяннее. Играет пьесу, а одним глазом поглядывает за публикой. Какое уж тут проникновенное музицирование!

Вышел на авансцену, отвесил особый поклон Юлишке. Девушка сидела между матерью и одним из своих воздыхателей в самой середине первого ряда, ни дать ни взять королева. Почему он ей поклонился, не понял сам. Юлишка неприязненно поглядела на него и отвернулась. Потом в ноктюрне g-moll Марис (как это делается, он видел в одном фильме) попробовал подражать Листу — великий маэстро, играя на фортепьяно, одновременно сверлил взглядом графиню д’Агу. Графиня д’Агу (на сей раз Юлишка) внимала ему потупив взор, так что Лист, простите, господин Мессарж оставил намерение воспроизвести мизансцену из кинокартины «Сон любви». Зато подобрался и стал музицировать сосредоточеннее. Эта строптивица как-никак слушала… Слушали его исполнение еще два человека, которых Марис приметил в зале чуть позже. Одним из них был Атис Сизелен. Марис специально попросил поставить стул у самой сцены для своего первого учителя. Там учитель Сизелен и сидел неподвижно, со странным выражением лица.

«Что ему не нравится?» — разволновался Марис.

В почти что пустом третьем ряду, на крайнем стуле, на почтительном удалении от семьи фабриканта Рейтера, обхватив руками седую голову, сидел сгорбленный старый еврей в рабочей одежде. Он внимательно прислушивался к шуму капель шопеновского дождя и во время прелюда Des-dur уронил слезу. Может, он и не плакал вовсе, может, просто так — шмыгал носом, но вот уж потеха была отменная! Дамы из передних рядов показывали на него пальцем и хихикали.

Госпоже Рейтер даже стало неловко. Вручая Арону Цукерману билет на концерт, она рассчитывала, что старый стекольщик имеет хоть какое-то понятие о том, как подобает вести себя в подобных случаях…

Странным образом этот небольшой инцидент вернул Марису душевное равновесие. Он вспомнил совет седогривого льва Фредерика Ламонда:

— Если в зале сидит только один человек, для которого стоит играть, играй для него. Музицируй со всей страстью, на которую ты способен, словно выступаешь на Зальцбургском фестивале. Никогда не позволяй себе небрежности, не угождай толпе. Истинный виртуоз блистает в любых обстоятельствах, он играет для самого себя.

Золотые слова!

Перед самым концом первого отделения (осталось еще исполнить Фантазию f-moll и Балладу) Марис преобразился, он как бы воздвиг барьер между собой и равнодушным залом, выключился из пространства и времени. Словно там, в партере, бурлил ручеек или сюда, на сцену, доносился отдаленный уличный шум (это никогда не мешает мыслям). Теперь он музицировал по-настоящему… Тихий ангел пролетел. Даже жующие на миг перестали двигать челюстями, притихли в своих креслах и стали прислушиваться. Атис Сизелен задержал дыхание. Юлиана подняла голову и удивленно посмотрела на артиста, но Марис уже ничего этого не видел. Он углубился в свой таинственный мир.

Благословенное мгновение длилось, однако, недолго. При звуках последнего аккорда раздался пронзительный вопль «браво!». Господа сломя голову помчались в буфет, а дамы стоя устроили овацию. Артисту пришлось не то четыре, не то пять раз выходить на вызовы. Снова цветы, снова девицы преподносят букеты и, краснея, делают книксен: кто приседает еще по-детски, а кто уже наискосок…

В антракте дамы почти все устремились в артистическую уборную. Суетились, подбирали оставшиеся на рояле цветы. Картибнек принес и положил возле трюмо большую коробку шоколада (приложенная к ней лента информировала, что это от Изабеллы де ля Мотт). О!

Мадам Конрад и опомниться не успела, как Зинаида стала обносить присутствующих конфетами, словно это была ее коробка; тут Изабелла спохватилась, отобрала коробку и сама принялась любезно угощать дам и маэстро. Марис должен был съесть обязательно вон ту — с ликерной начинкой, и непременно еще одну, пожалуйста… И потом еще одну — крестная заставляла силком.

Благодаря начинке Марис окончательно пришел в себя и заметно оживился. Его забросали вопросами. Где шили фрак? Как одеваются венки — со вкусом или, как в Берлине, аляповато? Что он думает о музыке «step» и «trott»? Не вытеснит ли джаз-банд через пару лет все остальное? А он сам умеет играть по-модному? Нет? В самом деле нет? Ну и чудеса! Даже Лаймон Цал подбирает на слух боевики, а Зигис Трезинь шпарит «Восточный экспресс». Вот было бы здорово, если б господин Мессарж сегодня под занавес тоже сыграл что-нибудь наподобие «Восточного экспресса».

Да, да… Сверх программы он охотно исполнит что-нибудь «по заявкам», если только дамы этого пожелают.

Артист стал таким доступным и обходительным, улыбался и кланялся не переставая, дамы просто вне себя от восторга. А ведь только что смотрел букой…

(Марис заметил, что в уборную вошла Юлиана со своим неизменным спутником. Сев у самых дверей, она принялась болтать с этим господином Андреяновым. Притворяется, будто вовсе и не видит пианиста. «Видно, ждет, что я подойду к ней, — думает Марис. — Кукиш, ваша светлость! Вы сами ко мне на крылышках прилетите».)

Господин Мессарж, любезничая, флиртует с Зинаидой. Она сегодня держится подчеркнуто весело, оживленно. В артистической ведет себя чуть ли не как доверенное лицо Мариса: расставляет по вазам цветы, снимает с блестящего лацкана его фрака светлый волос… Перевязывает наново и расправляет белый шелковый галстук маэстро. В чем причина этой бросающейся в глаза заботливости?

(Зинаида — девица с характером. Твердо решила сделать нынче Марису предложение. Как? Что? Да, Марису и никому другому!)

Вчера они случайно столкнулись на улице. Зинаида вынудила его согласиться на прогулку. Зашли в дворцовый парк, побродили по аллеям. В конце концов взобрались на развалины замка. Марис был так учтив и галантен, настоящий джентльмен, что Зина решила: или он, или никто!

Дома поостыла и несколько видоизменила свое намерение: или он, или же Лаймон (коротышка)! Очень странно, однако, что Марис не пытался ни обнять, ни поцеловать Зинаиду, хотя в тех развалинах было темным-темно… Как знать, может, у него в Вене есть жена?

Дабы прояснить ситуацию, она и решила сегодня же вечером сделать ему предложение. Разумеется, не собственной персоной. Косвенно. Для чего же существует Лаймон Цал? Всегда услужлив: чемоданы поднесет, зонт подержит, пол мастикой натрет. Вот и пусть вместо нее делает предложение. Если артист откажет, Зинаида тотчас выходит замуж за Лаймона Цала, честное слово!

Она разработала такой план: после концерта они вдвоем с Цалом отвезут Мариса в Межсарги на автомобиле. Улучив подходящий момент, Лаймон с глазу на глаз должен поставить артисту ультиматум: «Либо вы берете Зинаиду в жены, либо отдаете ее мне! Решайтесь немедленно. Если отказываетесь, Зинаида выходит за меня, так как я ее люблю. Но вам принадлежит право выбора, потому что она вас любит. Даю пять минут на размышление: да или нет? Либо я, либо вы! Двоим тут делать нечего».

Когда час назад Зинаида ознакомила с этим планом Лаймона, коротышка разбушевался. Пожаловался Зинаидиной мама́, своей мамаше — все напрасно! Госпожа Рейтер в страшном возбуждении: она почти согласна на то, чтобы этот богом забытый тапер стал ее зятем (подсчитала выручку с одного концерта — больше тысячи). Теперь у Цала остается последняя надежда: а вдруг Марис откажется, но сегодня этот шут гороховый не похож на человека, который запросто расстается с деньгами. «Боже мой, боже мой! Зачем ты меня оставил?» — воскликнул Цал и стал готовится к неслыханному мероприятию: к моральной дуэли с бессовестным соперником.