Но, если мачо эта новость привела в технологический восторг, меня она расстроила, поскольку лишний раз напомнила, что мы находимся на планете, где пятьсот лет бесконтрольно работали генетики и порождённые ими специалисты, не скованные ни законами, ни моральными нормами. Впрочем, комната по-прежнему была абсолютно пуста, и мы временно оставили всё как есть, решив продолжать наблюдения.

Я хотела оставить камеру или жучок где-нибудь рядом, но Эдор не согласился. По его мнению, комнату должны были начать использовать не ранее, чем курорт начнёт действовать, а до этого было ещё далеко. У меня имелись собственные аргументы против этой гипотезы, но, зная упрямство стратега, я не стала их выкладывать. В конце концов, эта загадка, действительно, могла подождать.

Ещё я узнала у Эдора, что именно так заинтересовало его в своё время в моём рассказе о приютах. Оказалось, ГИО-красавчик, во время второго, а то и первого визита на Мирассу обратил внимание на странную нелепость, как ему показалось. Нелепость состояла именно в специфическом, только Мирассе свойственном, отношении к попавшим в приют детям. Когда я напомнила ему об этой всеобщей боязни брошенных детей, он не поленился провести осторожные изыскания, и выяснил, что до определённого момента никаких таких верований в плохую карму сирот не существовало. Это суеверие появилось как-то вдруг, вскоре после того, как Лемир Грасс самочинно объявил себя императором.

Особых, запоминающихся событий на тот момент зафиксировано не было, за исключением внезапного ареста одного из ближайших сподвижников императора, а именно, того самого аристократа самого высокого ранга, лорда Артлета, и его семьи. Собственно, всё началось с его семьи. Трёх младших отпрысков этого самого лорда, вроде, долго пытались пристроить к каким-нибудь родственникам, хотя бы дальним, а упомянутые родственники не менее долго и упорно отбивались от таких попыток. На тот момент сыновьям лорда было двенадцать, десять и пять лет. Почему-то от них, как от прокажённых, шарахалась вся родня, и это при том, что сестёр-близняшек почти сразу забрала одна бездетная пара.

Так и получилось, что старшие дети Артлета, в конце концов, были помещены в чуть ли не для них же созданный первый приют и… потерялись. Больше никто ничего о них не знал, как будто они растворились. Но именно с этого момента у мирассцев возникла стойкая неприязнь к осиротевшим детям, которых некому было забрать, или от которых отказались все родственники. Что за история, помимо официальной, могла быть связана с теми детьми, оставалось только догадываться, но то, что слухи о плохом влиянии «отказников» на судьбу тех, кто помогает им, были распущены агентами императора, Эдор не сомневался.

Когда я спросила, зачем это понадобилось самодержцу Мирассы, ГИО-стратег задумчиво пожал плечами и ответил:

- Почём нам знать, Жужелица? Мы можем только гадать… Да и гадания эти выглядят не слишком убедительными. Мне кажется, Грассу или его наследникам зачем-то нужно было скрыть исчезновение этих детей, а, заодно, отучить население слишком сильно интересоваться сиротами. Попали в приют – и пропали там. И никого не волнует, что происходит за дверями этих заведений, ведь никому не хочется разделять чужое горе…

- И что, по твоему, с ними может там статься? – просила я, чувствуя, как по спине забегали мурашки: уж очень многозначительным был тон у мачо.

- Да что угодно, Тэш. Что угодно. Это же Мирасса…

Я только вздохнула, потому что то же самое повторяла себе все эти дни: не удивляйся, это не Содружество.

За день до печального события нам, как особам, приглашённым родственниками императора, привезли приглашение-распоряжение (иначе это, пожалуй, нельзя было назвать) явиться на похороны. А заодно, доставили и траурные одеяния, представлявшие собой плащи-накидки с капюшонами, конечно, серого цвета. Отделка состояла из орнамента, вышитого чёрной нитью, с вкраплениями чёрных же камней. Мужские плащи от женских ничем не отличались, кроме размера. Примерив это скорбное великолепие, мы сочли, что вполне впишемся в толпу удручённых «высоких гостей», – именно к этой категории нас отнесли.

Это означало, что в первые ряды зрителей и участников процессии мы не попадём, во вторые – тоже, но третья очередь будет наша. По регламенту, которым нас тоже любезно снабдили, мы должны были присутствовать среди шествующих следом за катафалком. Или саркофагом. Или гробом – если последнее пристанище императора могло быть названо так прозаически. Как нам объясняла по вифону Лавиния, тело усопшего правителя помещали в специальный аппарат, позволявший хранить его сколько угодно долго. Зачем мирассцам потребовался склад тел их императоров, было не очень понятно, но я склонялась к мысли, что идея принадлежала первому из них, то бишь, Лемиру Грассу, и, значит, никем не обсуждалась и не оспаривалась. Слово первого из династии Грассов до сих пор имело силу непреложного закона.

Церемония была назначена на раннее утро. Всевидящий знает, зачем усопшему правителю понадобилось не давать выспаться своим подданным, но таково было его высочайшее желание, высказанное ещё при жизни. Возможно, отдавая его, самодержец пребывал в романтическом настроении и мечтал о погребении на восходе… Как бы то ни было, нам предстояло проснуться ни свет, ни заря, облачиться в выданные плащи и отбыть на специальном транспорте в имперскую столицу. В замке, том самом, где мы не так давно танцевали с Наимом, была назначена церемония прощания родственников и ближайших сподвижников, на которую посторонние не допускались. А вот потом тело должны были вывезти на главную площадь столицы, откуда траурная процессия сопровождала императора на его последнем пути, оканчивающемся у дверей специальной усыпальницы самодержцев, оборудованной в пещере.

Прикинув, сколько времени пройдёт, прежде чем мы похороним Робера, я приуныла. По всему выходило, что часом-двумя дело не обойдётся. Эдор посоветовал мне взять с собой Деону и слушать какой-нибудь детектив, сохраняя на лице приличествующее моменту выражение печали. Я пообещала так и поступить, но вообще меня накрыло настоящее обострение нелюбви ко всяким публичным мероприятиям, особенно траурным. Чуяло моё сердце, что ничего хорошего нас там не ждёт, но отвертеться не было никакой возможности. Единственным счастливчиком был Маугли, которого, как сопровождающего гостью, видимо, сочли маловажной персоной, и в приглашение не включили.

Накануне похорон мы разошлись спать пораньше, чтобы успеть выспаться, но я почему-то ужасно нервничала перед предстоящей церемонией, всё время представляя себе всякие ужасы, наподобие несчастного случая, когда вдруг ломается каблук, рвётся плащ или я спотыкаюсь и падаю в самый неподходящий момент…Короче, всё было, как всегда: в день похорон я встала невыспавшаяся и дёрганая. Сборы были недолгими, – всё приготовили заранее, чтобы утром не ошибиться в чём-то. Торопливо выпили по чашке кофе, помахали Маугли, которому я отчаянно завидовала, и флайер с пилотом доставил нас на главную площадь столицы.

Народу там было столько, что не только яблоку, – вишне некуда было свалиться, кроме как на чью-то макушку. Порадовало только то, что «высокие гости» были отделены от остальных скорбящих какой-то довольно хлипкой загородкой, и было нас не так уж много: тридцать три человека. Я знаю это точно, потому что потом, ожидая начала шествия, от скуки считала всё подряд.

Положенный нам по статусу транспорт оказался весьма своеобразной платформой с дверцами, довольно точно имитировавшей древний паланкин или специальные носилки с сидениями. Для полноты сходства окна-проёмы были занавешены лёгкой тканью, создававшей иллюзию того, что яркую Мирассу затянуло серой дымкой. Не удержавшись, я отдёрнула занавеску, – так хотя бы дышать было легче. Окрашено это сооружение было в приличествующий случаю матово-чёрный цвет, и передвигалось на антигравитационной подушке.

Пока я оглядывалась, дверь рядом со мной неожиданно открылась, и в наш паланкин полезли две фигуры, закутанные в щёгольские серые плащи с отделкой из чёрных алмазов (это я уже потом выяснила). Сначала я потеряла дар речи от такой бесцеремонности, а потом – от радости, когда выяснилось, что это были Лавиния и Эктор! Еле-еле сдержав вопли радости, я кусала губы, чтобы не слишком счастливо улыбаться. Эдор, просиявший одними глазами, спросил: