Остается выяснить, кого же изображали портреты на анонимных оболах. Учитывая место их чекана, можно было бы предположить, что это жрецы-правители Команы Понтийской. Ведь правители теократических центров в соседней Каппадокии имели на монетах аналогичный головной убор. Выше отмечалось, что кирбасия, или шапка Персея - не столько знак отличия наместника-сатрапа, сколько свидетельство родства с Ахеменидами. Страбон говорит, что правители теократических государств, в том числе Команы в Понте и Каппадокии, были родственны царским династиям (XII. 2. 3), а значит имели отношение к Ахеменидам. Однако усматривать в портретах на монетах жрецов-правителей Команы вряд ли возможно по следующим соображениям. Во-первых, в Каппадокии жрецы-правители помещали свой лик на монету только тогда, когда их теократические государства были самостоятельными. Как показывает отмеченный выше случай с Ариарамной, правителем Мазаки, тотчас после установления в храмовом центре светской власти портрет жреца-правителя был вытеснен портретом правителя государства. Это согласуется с замечанием Страбона, что жрецы Команы занимали по положению и достоинству второе место после царя. Во-вторых, анонимная медь датируется первыми десятилетиями правления Митридата Евпатора. К этому времени Комана длительное время подчинялась царям Понтийского государства и вряд ли последние смирились бы с помещением на монету портрета жреца, стоявшего по положению ниже их самих. К тому же со времени Митридата Евпатора на должность жрецов в Коману стали назначаться лица, не имевшие отношения к Ахеменидам, например, Дорилай Младший, всего лишь приближенный царя (см. ниже). Это подчеркивало приоритет царской власти перед жрецом-правителем. В-третьих, отличительным признаком верховных жрецов Команы была не шапка Персея, а диадема, которую они надевали в наиболее торжественных случаях при "выносе" статуи богини (Strabo. XII.3.32) как напоминание об их некогда царском происхождении. Поэтому на монетах Команы времени Митридата VI, вероятнее всего, следует видеть самого царя в образе своего покровителя Персея, отождествляемого с мужским паредром верховной богини Команы.

Этому не противоречит наличие царских монограмм на упомянутых монетах. Если сопоставить эти монеты с автономными понтийскими монетами митридатовского чекана ранних групп и наместническими оболами Махара, то легко заметить, что царь повсеместно изображался в образе Эрота, Ареса, Персея или Диониса (рис. I. 13; II. 1-5, 7). Первоначально он представлен в виде мальчика, затем юноши, впоследствии молодого мужчины, но всегда в образе бога согласно эллинистической практике, восходящей к ахеменидским традициям. Это означает, что на оболах Амиса и Синопы с типом "юноши в кирбасии" изображен Митридат в образе Персея, следовательно, и на одновременных им оболах храмового чекана Команы также мог быть представлен юноша-царь. Поскольку монеты эти выпускались вплоть до конца II в. до н. э., то возраст царя, естественно, прибавлялся и он уже фигурировал на монете не как юноша, а как мужчина. Следует отметить, что в отсутствие серебряного чекана означенные выпуски Команы должны были покрывать потребности рынка в царской монете.

Если высказанные соображения верны, то можно дать объяснение беспрецедентному для нумизматики факту помещения на монету одной кирбасии без головы ее носителя. Смысл этого изображения заключается в том, что в широко распространенном в эллинском мире мифе Персей смог победить Горгону-Медузу только с помощью сделавшей его невидимым шапки[40]. Если на монетах последующей серии представлен Митридат в образе Персея, то на ранних выпусках шапка Персея должна в иносказательной форме запечатлеть "невидимость" или отсутствие царя во время чекана означенных монет. И, обратившись к истории Понта первых лет царствования Евпатора, мы находим разгадку данного сюжета на монетах, чеканенных как раз в первые годы его правления.

Согласно завещанию Митридата V Эвергета власть в Понтийском царстве перешла по наследству к его супруге и детям (Strabo. X.4.10). Вдову Эвергета принято считать дочерью сирийского царя Антиоха IV Епифана Лаодикой, хотя это и спорно[41], во всяком случае её селевкидское происхождение сомнений не вызывает (Justin. XXXVIII.7.1). У Митридата Эвергета помимо старшего сына Митридата Евпатора были еще младший сын Митридат Хрест (OGIS.368;369) и пять дочерей - две Лаодики (Justin. XXXVII.3; XXXVIII. 1.1), Роксана, Статира и Ниса (Plut. Luc. 18)[42], получившие эти популярные в селевкидском царском доме имена не без влияния матери - сирийской принцессы. Прямым наследником являлся Митридат Евпатор как старший из сыновей, но в связи с тем, что он не достиг совершеннолетия, его мать взяла на себя регентство (Memn. XXX.2; Justin. XXXVII. 1.6).

Источники, в том числе и Страбон, называют Евпатора законным преемником, а мать - его отправительницей, хотя Страбон тут же поясняет, что власть в Понте перешла к жене Эвергета и его детям. Поскольку в двух делосских посвящениях, которых мы коснемся ниже, названы имена Евпатора и Хреста при том, что только Евпатор титулуется царем, следует полагать, что именно он по закону наследовал власть, но делил ее с матерью-регентшей и братом. То, что во главе правления встала царица, не противоречит практике наследования трона в Понтийском царстве при отсутствии совершеннолетнего царя (см. выше). Но почему рядом с законным наследником-царем находился его соправитель - младший брат и к тому же без титула, это объяснить затруднительно.

Существует мнение, что мать Митридата Евпатора Лаодика, замешанная в убийстве мужа, не желала видеть старшего сына на престоле и потому злоумышляла против него, стремясь противопоставить ему младшего сына Хреста[43]. Эта точка зрения имеет право на существование, поскольку молодой Евпатор уже с раннего возраста стремился следовать филэллинской политике своего отца, о чем свидетельствует появление квазиавтономных монет понтийских городов предпоследнего десятилетия II в. до н. э. Некоторые ученые-нумизматы даже усматривают на автономной и анонимной меди последней четверти II в. портрет Митридата V[44]. По свидетельству Страбона (X.4.10), Дорилай Тактик, приближенный к Эвергету государственный и военный деятель, узнав о гибели своего патрона, остался на чужбине, поскольку власть перешла в руки его политических противников во главе с бывшей супругой царя. Его отказ вернуться может быть объяснен тем, что существенно претерпела изменения внешняя политика Понта, отныне потворствовавшая римским территориальным амбициям в Азии (см. выше). Но как только Митридат Евпатор закрепился на престоле, он тотчас призвал к себе всех сторонников Дорилая Тактика - его дочь и сыновей Лагету и Стратарха, живших в Кноссе, а также его племянника Дорилая Младшего, сына Филетера, своего совоспитанника в юношеские годы. Все они были окружены заботой и вниманием при понтийском дворе[45]. Продолжение политики Эвергета вызывало недовольство его противников, среди которых немаловажную роль играла его вдова. Тот факт, что семья Дорилая вернулась в Понт только после упрочения политических позиций Евпатора, спустя длительное время после переворота в Синопе, говорит о том, что в первые годы правления молодой царь столкнулся с серьезной оппозицией внутри царства, во главе которой стояли силы, враждебные его отцу.

Помпей Трог (Юстин) сообщает о кознях против Митридата, когда он был ребенком: мальчика сажали на дикого коня и заставляли метать копье, затем пытались отравить, но безуспешно, так как Митридат постоянно принимал противоядия и закалил свой организм, ставший невосприимчивым к ядам (Justin. XXXVII.2.5-6; App. Mithr. III; Val. Max. IX.2 ext. 3). Опасаясь смерти от удара кинжалом, молодой царь вынужден был бежать из столицы и заняться охотой на диких зверей. В течение семи лет он, по сообщению Юстина, жил на дикой природе и ни разу не появился ни в городе, ни в деревне, закалив тело и дух (Justin. XXVII.2.7-9). По другим рассказам, когда он был совсем маленьким, ему в колыбель ударила молния, зажгла пеленки и оставила на теле рубцы. По иной версии, молния ударила в его колчан и зажгла стрелы (Plut. Quaest. conv. 1.62). В год рождения и в год прихода к власти в небе в течение семидесяти дней светила комета, которая занимала четвертую часть неба и затмевала солнце своим блеском. Между ее восходом и заходом проходило четыре часа (Justin. XXXVII.2.1-3).