ГЛАВА 41

Май 2015

В отдалении раздавался детский плач.

Моя голова склонилась набок. Я с трудом приоткрыла глаза. Зрение было расплывчатым, как будто глаза застилала белая пелена. Я открыла веки шире, и мое зрение прояснилось. Плач тоже прекратился.

Бип, бип, бип…

К моему телу были подсоединены провода. Манжет, измеряющий кровяное давление, сильно сжимал руку. И я не могла найти источник шума.

Я увидела женщину в больничной форме, склонившуюся надо мной. Я вздрогнула, и она опустила холодную руку мне на плечо.

— Ты очнулась, — прошептала она. Ее губы растянулись в широкой улыбке. — Ты спала очень долго.

Украдкой, я оглядела комнату. В ноздри проник запах хлорки. Больничный запах. Я старалась сохранять спокойствие и продолжала смотреть по сторонам. Жалюзи были открыты, впуская яркий свет. На подоконнике стояли цветы, а рядом висели шары с надписью: «Выздоравливай», «Молимся за тебя», «Думаем о тебе».

Я сглотнула. Это было нехорошо. Совсем.

Со страхом в глазах я посмотрела на медсестру.

— Что случилось? Почему я здесь?

Попыталась сесть и почувствовала резкую боль, которая пронзила меня до самого живота. Резко вдохнув, схватилась за ручки кровати. Медсестра вернула меня в лежачее положение.

— Лежи, — ее голос был тихим и милым. — У тебя есть все время в мире, чтобы исцелиться.

Ее голос успокоил меня, но слова насторожили.

— Что произошло? — прошептала я.

Ее рука замерла на моей руке, а мягкая улыбка потускнела.

— Позволь мне позвать твоего врача.

— Подождите…

Она направилась к двери, но прежде чем уйти, улыбнулась мне. Улыбка выглядела вымученной.

— Здесь твоя мама. Она будет очень рада, когда узнает, что ты пришла в себя.

Бип, бип, бип…

Я огляделась, чтобы найти источник шума.

— Что это?

— Это кардиомонитор, милая.

Я в непонимании уставилась на нее.

— Я позову твою маму, — сказала она напоследок и вышла.

Дверь за ней закрылась. Стало тихо, за исключением писка машины и моего неистового дыхания.

Испуганная, я повернулась и уставилась на кардиомонитор. Писк начал нарастать. Я зажмурилась, но все что видела, было окрашено в малиново-красный цвет. Я услышала крики. Ощутила гнев Уэса. Он был достаточно силен, чтобы задушить меня. Я почувствовала страх и боль.

Но так все и было.

— Милая!

Открыв глаза, я увидела свою мать, спешащую ко мне. Слезы катились по ее щекам и впервые в жизни она не выглядела идеально собранной. Под глазами залегли темные круги. Никакой помады. Волосы зачесаны назад. Она казалась абсолютно другим человеком, но ее взгляд, это беспокойство и сила…это мама, которую я знала и любила. Осознание того, что ничего не изменилось, заставило меня крепко сжать ее руку.

— Я так волновалась за тебя.

— Мам, — прохрипела я. — Ты должна сказать мне, что прои….

— Тшшшш, — она убрала мои волосы за ухо. — Мы можем позже поговорить обо всем.

— Но я не пом…

И тут же за моей дверью послышался шум. Это был мужской голос. Я подняла голову с подушки. Я знала, что слышала его раньше. Просто не могла его вспомнить.

Дверь открылась, и я увидела загорелую руку и темные волосы, прежде чем его оттащили назад.

— Сэр, вам туда нельзя!

— Позвольте мне увидеть ее, — прорычал он, прежде чем дверь захлопнулась.

Моя мама встала и поспешила к двери. Она приоткрыла ее на миллиметр.

— Вы не можете прятать ее от меня! — закричал мужчина.

Я хотела подняться, и поэтому попыталась еще раз. Правда. Но не могла пошевелиться. Боль была слишком сильной. Она пронеслась прямо по моему телу к животу, заставив меня сделать еще один резкий вдох. Моя мама быстро закрыла дверь, но перед этим я услышала, как она сказала:

— Уходи прямо сейчас. Оставь ее в покое.

— Кто это был? — спросила я.

Мама замерла и боязливо взглянула на меня. Ее рот открывался и закрывался, пока она смотрела на дверь и меня.

— Кто это был? — повторила я.

Она махнула рукой в воздухе, словно отгоняя муху.

— Никто. Абсолютно никто.

— Мам…

— Милая. Клянусь. Это был никто.

Как и плач ребенка, голос начал затихать. Я не слышала ничего, кроме мягкого скрипа ботинок и шепота голосов, и мне казалось, что голос звучит у меня в голове.

Поэтому я поверила ей; мой разум был как чистый лист. Там не было ничего, и вот она предлагает мне утешение. Поэтому я жадно взяла его, как голодный ребенок.

Моя рука скользнула по больничным простыням и крепко сжала ее руку.

Я знала, что во мне живет боль. Чувствовала ее глубоко в своей груди.

Мама убрала волосы с моего лба, так она делала, когда я была маленькой.

— С тобой собирается поговорить доктор.

— О чем?

Она помедлила с ответом.

— О твоем состоянии.

— Мам… — Я сделала глубокий вдох. — Что случилось?

Ее глаза распахнулись. Она открыла рот, и на мгновение я подумала, что она собирается сказать мне правду, но тут кто-то громко постучал в дверь.

Она отодвинулась и посмотрела на дверь, как курица-наседка в атаке.

В палату вошел пожилой мужчина в белом халате, и ее плечи поникли.

Он посмотрел в мою сторону и выражение его лица прояснилось. Это был пожилой лысеющий мужчина с выпирающим из штанов животом и румяными щеками. Он напомнил мне Санта-Клауса.

Он выглядел слишком дружелюбным и счастливым, чтобы быть доктором.

— Ну, похоже, моя пациентка наконец-то пришла в себя, — сказал он, подходя ко мне. Он протянул мне руку. — Доктор Вэнделл.

Я пожала ее.

— Привет, — тихо поздоровалась я.

Он в последний раз улыбнулся мне, прежде чем открыть свою карту и приступить к делу. Он сел на стул рядом со мной. Моя мать сидела напротив, сжимая мою руку, как будто это был ее спасательный круг.

— Сейчас я бы хотел поговорить с вами о том, что произошло… — Его губы продолжали шевелиться. Мама посмотрела на меня с серьезным выражением лица. Но я не слышала ни единого слова…

Мысленно я видела потоки алой крови. Так много крови. Куда бы я ни посмотрела, она была везде.

Мои руки и тело были пропитаны ею.

Я почувствовала боль. Жгучая боль в животе заставила меня задохнуться.

Игнорируя доктора, я спустила одеяло до бедер, задрала больничный халат и увидела ужасный шрам на животе.

И тогда осознала правду.

Мой ребенок. Единственная хорошая вещь в моей жизни исчезла.

Мой ребенок.

Мой ребенок.

Мой ребенок.

Мой ребенок исчез.

— Мне очень жаль. — Доктор похлопал меня по руке. Я словно оцепенела. — Правда, очень жаль.

Мама вытерла мои слезы.

Я покачала головой.

Писк монитора ускорился. Доктор взглянул на аппарат.

Я все ждала, когда они скажут, что это все просто дурацкая шутка. Ждала, когда медсестра войдет в палату с плотно завернутым свертком в руках.

Этого не произошло.

Доктор встал. Писк усилился.

— Виктория, — тихо сказал он. — Мне нужно, чтобы вы успокоилась.

Я не могла, да и как он мог ожидать от меня этого? Мой ребенок был мертв.

Все пропало.

Он разговаривал с моей мамой. Но, опять же, их голоса звучали приглушенно.

Он позвал медсестру. Она вбежала внутрь и через несколько секунд доктор ввел мне в капельницу лекарство.

— Нет, — простонала я. Губы начали дрожать. — Мой ребенок…

Но мои слова исчезли, и я скользнула в темноту.

Отдайте мне моего ребенка. отдайте мне моего ребенка, отдайте мне моего ребенка…

Меня выписали из больницы через три дня. Мне пришлось ходить по палате, доказывая доктору, что шрам от кесарева сечения заживает правильно. Каждый раз, когда он пытался заговорить о моей потере, я выпроваживала его из палаты.

Я не хотела этого слышать. Я едва заставляла себя жить час за часом.

В тот день, когда я собирала вещи, я чувствовала себя оцепеневшей. Мой брак рухнул. Был муж, который, по словам доктора, умер.

Я потеряла ребенка.

И у меня было…у меня было кое-что еще. Из моей памяти оказался вырезан и украден огромный кусок моих воспоминаний. Но мне было все равно. Если они пропали, я, вероятно, не смогла бы справиться с ними. Была причина, по которой они исчезли.

Готовясь к выписке, я сказала маме, что она может забрать цветы себе или отдать кому-нибудь. Я не могла смотреть на них. Отказывала каждому посетителю, кроме мамы или Рэне. Мама хотела отвезти меня домой, но я сказала ей, что меня заберет Рэне. Не могла вынести еще одного жалостливого взгляда моей матери.

Я уехала одетой в пижаму и с разбитым сердцем. Дышала сквозь боль и пыталась убедить себя, что это пустяки. Я отказывалась смотреть на швы.

Ничего серьезного.

Ничего серьезного.

Ничего серьезного.

Всю дорогу до своего дома я чувствовала оцепенение. Смотрела на здания и людей, но не видела ничего. Все было в черно-белом цвете.

Весь мой мир был уничтожен. Казалось несправедливым, что все остальные будут так… счастливы. Почему они не страдают со мной? Почему не могут ощущать мою боль? Когда это прекратится?

Ничего серьезного.

Ничего серьезного.

Ничего серьезного.

Чем дольше я мысленно проговаривала это, тем лучше себя чувствовала. Я закрыла глаза и представила свой беременный живот. Это была хорошая мысль, и на секунду я смогла вздохнуть.

Рэне с мамой сошлись в одном: они не хотели, чтобы я оставалась в этом доме. Но я хотела: все в этом мире было у меня отнято, но только не дом. Рэне изо всех сил пыталась заставить меня передумать, но я не поддалась.

Мы въехали на подъездную дорожку. Открыв глаза, я уставилась на дом. Я видела дом и больше ничего.

Когда открыла входную дверь и вошла в фойе, внутри стояла мертвая тишина, но меня чуть не повалил с ног запах хлорки. Можно было услышать, как упала булавка. Это была неестественная тишина, которая наступает после чего-то ужасного.

Дом был пуст, повсюду стояли коробки. Мама сказала, я собиралась выставить дом на продажу и уехать. Я даже представить себе не могла, как это делаю. Мы с Уэсом построили это место, чтобы создать прекрасную семью. С чего бы мне переезжать?

Рэне схватила меня за локоть.

— Ты в порядке?

Я осторожно стряхнула ее руку и слабо улыбнулась.

— Все хорошо. Но нам нужно включить телевизор или радио, а то тут слишком тихо.