Анна вскрикнула в испуге, но Бесики уловил на её лице мимолетное выражение радости. В следующее мгновение она, страдальчески сдвинув брови, явно неискренним голосом воскликнула:

— Горе мне, горе! Вот до чего довелось дожить! Пожалейте меня, христиане! Покинул меня супруг мой, нет у меня больше моего Димитрия...

Она закинула назад голову, пошатнулась и, вероятно, упала бы, если бы множество рук не протянулись, чтобы её поддержать. Женщины окружили Анну, повели её к тахте, осторожно усадили и стали прыскать на неё водой. Потом все уселись рядом с ней на тахте и принялись снимать с неё украшения и распускать ей волосы. Мужчины тоже приняли скорбный вид, хотя многие из них толком и не знали, кто умер. Некоторые из них, услышав: «Димитрий скончался» и даже не разобрав, о каком Димитрии идет речь, принялись бить себя в грудь и плакать пьяными слезами.

Среди общего плача и причитаний только Леван и Бесики были спокойны и сдержанны. Леван не видел от Димитрия ни худа, ни добра. Старый Орбелиани вспоминался ему вечно больным и прикованным к постели. Поэтому царевич равнодушно отнесся к этой потере. Неискренность окружающих бросалась ему в глаза: скорбь была притворная, сожаление лицемерно. Покойный прошёл свой жизненный путь до конца, и скорбеть о нем было излишне. Леван вежливо выразил сочувствие тетке и вышел на балкон.

Бесики хотелось последовать за своим покровителем, но он был вынужден остаться в зале, чтобы отвечать на вопросы любопытных. Каждому хотелось самому проверить достоверность известия.

— Что, что? Умер Димитрий? Это правда? Кто тебе сказал? Главный мандатур? А где он сейчас?

Росто был больше всех взволнован этой суматохой. Он вообще страшился всяких неожиданностей и непредвиденных событий.

Воспользовавшись переполохом, он схватил за руку Давида, отвел его от новобрачной и зашептал ему на ухо:

— Ну, родной, теперь держись, будь умницей! Смотри, не осрами меня! Знаешь, кто умер?

— Ну, конечно, знаю, как не знать, — ответил юноша. — Умер дедушка моей невесты.

— Ну, так подойди теперь к бабушке твоей жены и вырази ей свое сочувствие. О ком я говорю, знаешь? Вон она, видишь, — красивая женщина, что сидит на тахте? Постой, постой! А что ты ей должен сказать, знаешь? Ну, так слушай. Подойди к ней и скажи: «Матушка, большое несчастье стряслось над нами! Тяжко наказал нас господь, отняв у нас надежду нашу, а у государя нашего правую руку его». Скажешь? А ну-ка, повтори!

— Скажу, почему не сказать? Подойти к ней сразу?

— Сейчас же и подходи. Потом вернись ко мне сюда, я должен тебе кое-что ещё сказать.

— Что ты должен сказать? Скажи сейчас, скажи, прошу тебя!

— Вот что. Ты теперь целый год не должен прикасаться к своей жене.

— Почему?

— Не имеешь права. Таков закон. Бога прогневишь.

— Ну, если таков закон, то и не буду к ней прикасаться, что же делать, — простодушно ответил царевич и направился к Анне.

Росто, не спуская с него глаз, следовал за ним на некотором расстоянии.

Анна спокойно выслушала сочувственные слова Давида, матерински нежно обняла его и поцеловала в лоб.

— Пусть твоя жизнь будет долгой и счастливой, сын мой. Дай бог нам прожить столько, сколько он прожил. Жаль только, что он покинул нас в этот счастливый для тебя день...

— Я теперь целый год... — начал было Давид, но в ту же минуту почувствовал, что Росто крепко, словно клещами, сжал его руку выше локтя. Царевич немедленно умолк.

— Не будем больше беспокоить её светлость, — почтительно сказал Росто и отвел от Анны немедленно подчинившегося ему Давида.

Замешательство и суматоха скоро улеглись. Анна попросила гостей не прекращать дозволенного богом брачного веселья, а сама направилась в маленькую дворцовую церковь Мухран-Батони, чтобы отслужить панихиду по усопшему супругу. Но пир, конечно, не мог продолжаться, и. гости отправились в церковь вслед за Анной.

Дворцовая церковь была очень мала, в ней помещалось всего человек десять — двенадцать, поэтому большинству гостей пришлось остаться на дворе. В церковь вошли лишь члены царской семьи и близкие их родственники.

Улучив время, Бесики пошел разыскивать Элизбара Эристави, но нигде не мог его найти. Поэта вдруг потянуло к Элизбару; он почувствовал к последнему такую близость, точно этот опальный князь стал ему родней. Бесики жаждал побеседовать с ним по душам, он инстинктивно угадывал, что Элизбар — единственный человек, которому он может без опасения открыть свое сердце.

Бесики обошел дворец и весь замок, всюду расспрашивая об Элизбаре. Наконец он узнал от стражей у ворот, что Элизбар сел на лошадь и уехал, покинув вместе со своими пятью спутниками замок в ту самую минуту, когда запирали ворота. Очевидно, Элизбар бежал прежде, чем выяснилась причина появления главного мандатура.

Бесики досадливо махнул рукой и огляделся, не зная, куда идти. Перед дворцовой церковью стояла толпа парода. Он направился ко дворцу и поднялся во второй этаж. Пиршественный зал был пуст. Стол был ещё не убран, и на нем в беспорядке громоздились драгоценная посуда, зажаренные бараны, блюда, полные плова, малые и большие сосуды для вина. Ни одного слуги не было в зале. Бесики взглянул на балкон и увидал там Анико, которая одиноко стояла у колонны и смотрела вниз, во двор.

Бесики тихо приблизился к ней и кашлянул. Анико обернулась.

— Бесики, это ты? — обрадовалась она. Потом поднесла к глазам шелковый платок и глухо проговорила: — Нет у меня больше дедушки, Бесики.

— Лучше вовремя умереть, чем заживаться на свете. Ваш дедушка, пошли ему бог царствие небесное, был очень стар. Не надо скорбеть о нем. Не печальтесь, царевна!

— Меня даже не взяли в церковь. Мне сказали, что я не должна плакать, и оставили меня здесь одну.

— Вам правду сказали, ваша светлость.

— Почему ты не внизу?

— Я искал вашего дядюшку, Элизбара Эристави...

— Ах, ведь я на тебя сердита, — вдруг прервала его Анико и, надув губы, отвернулась в сторону. — Я забыла, что решила не разговаривать с тобой.

Бесики с улыбкой смотрел на неё и молчал. Анико быстро оглянулась, чтобы проверить, не ушел ли он. Убедившись, что он стоит на месте, она снова отвернулась и продолжала, словно разговаривая сама с собой:

— Трус! А я-то воображала себе его Тариэлем. Любопытно, зачем он пришел сюда? Может быть, он собирается сразиться с сыном хорезмского царя? — Анико насмешливо пожала плечами и снова оглянулась.

Бесики по-прежнему стоял на месте. В глазах Анико играла лукавая улыбка.

— Скажи мне, ведь это ты нарочно тогда придумал.

будто только в шутку ухаживал за мной? Побоялся сказать правду?

— Каюсь, я солгал.

— Ты лжешь и теперь! Уйди от меня! — притворно рассердилась Анико, но не могла удержать улыбку. — Скоро рассвет! — сказала она после минуты молчания.

— Свет погас для меня навсегда, — чуть слышно прошептал Бесики.

Анико с удивлением посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что солнце моей жизни сегодня закатилось и никогда больше не взойдет для меня. Оно будет теперь светить имеретинскому царевичу!..

В словах Бесики было столько искреннего горя, что сердце Анико сжалось от тоски. Впервые за это время она почувствовала всю серьезность того, что произошло: сегодня кончилась её беззаботная молодость, она больше не свободна в своих чувствах и поступках, она — замужем за человеком, которого она не любит, а тот, кто ей нравился, потерян для неё навсегда.

— Бесики! — прошептала она и горько заплакала, спрятав лицо в шелковый кружевной платочек.

Когда, успокоившись, она оглянулась, Бесики уже не было на балконе. Вокруг толпились люди, которые старались успокоить её и уверяли, что невесте не подобает плакать в день свадьбы.

Золотая осень в Тбилиси была на исходе. Стояли солнечные жаркие дни, и только по ночам чувствовалось, что приближается зима; воздух быстро остывал, и уже в легком халате нельзя было выходить на улицу. В город начали съезжаться семьи вельмож и богатых купцов, которые знойное лето и урожайную осень проводили в своих поместьях или на дачах. В Тбилиси они обычно приезжали уже после того, как в деревнях был собран урожай, были отпразднованы все свадьбы и начинался листопад.