— Дай-ка и мне, приятель!

Стражник вскочил и, протянув Бесики кувшин, сказал:

— Сойдите с коня, отдохните, все равно раньше чем через три дня в деревню не впустим, таков царский приказ!

Попутчики Бесики тоже остановили лошадей. Узнав, что придется ждать здесь три дня, все спешились и растянулись тут же на мягкой траве. Стражник, узнав имена прибывших, тотчас же отрядил человека к государю.

Среди попутчиков Бесики был Чабуа Орбелиани. Он велел посланному особо сообщить государю, что мдиванбег Чабуа Орбелиани прибыл и ждет распоряжений.

Когда в Тбилиси появилась чума, Чабуа вместе с другими князьями последовал за Ираклием, хотя и был обижен на него. Чабуа давно мечтал о путешествии в чужие страны. Поехать послом в Россию, Иран или Турцию было его заветным желанием. Он не раз намекал царю на это, но Ираклий всякий раз переводил разговор на другие предметы или же не давал ясного ответа.

В конце мая Ираклий приказал подготовить к отправке в Петербург знамена и другие трофеи, взятые под Аспиндзой. Чабуа подослал к царю Иоанна Орбелиани с тем, чтобы тот посоветовал царю послать ко дворцу императрицы именно его, Чабуа.

Иоанн знал, что в подобных вопросах царь не принимает ничьих советов, но все же исполнил просьбу Чабуа и осторожно при случае ввернул:

— По-моему, лучше всего послать в Петербург Чабуа. Будучи человеком образованным и красноречивым, он сумеет красиво и подробно рассказать императрице о битве под Аспиндзой и произведёт на неё должное впечатление.

Ираклий рассмеялся и ответил Иоанну со всей возможной учтивостью:

— Не поймите меня превратно, ваше сиятельство, я высоко ценю Чабуа и верю в его талант и ученость, но... я не могу послать его! На что это будет похоже, если человек с таким лицом, настоящая... (чуть не сорвалось «настоящая обезьяна»), не знаю, как выразиться, настоящее огородное пугало — не осудите за сравнение, я вовсе не хочу оскорблять князя — предстанет перед императрицей в качестве нашего посла? «Что это за страна, — скажет императрица, — в которой рождаются такие уроды?» Князю Чабуа передайте, что государь не решается подвергать его трудам и лишениям долгого пути. Я считаю, что к императрице лучше послать брата его — Заала Орбелиани, который здоровьем намного сильнее Чабуа. Так и передайте, иначе, боюсь, он обидится.

Иоанн передал Чабуа ответ царя так, как тот ему приказал, но, как он ни старался успокоить родственника, Чабуа был глубоко уязвлен отказом.

Через несколько дней Чабуа случайно узнал, что царь отправляет посольство к Керим-хану. Он снова воспрял духом: может быть, хоть теперь его не обойдут и пошлют в Иран. Там ведь ему и переводчик не нужен — персидский язык он знает отлично! Новая надежда заставила его забыть о прежней обиде. Но только что он собрался подослать кого-нибудь к царю, как чума перевернула все вверх дном и ему пришлось вместе с Ираклием покинуть Тбилиси.

В Ираклисцихе творилось такое, что Чабуа забыл не только об Иране, но обо всем на свете. Многочисленные придворные не умещались в маленьком селе. Князья спали на бурках под открытым небом, словно простые горцы. Большинству князей было приказано уехать в свои усадьбы и ждать там, пока царь снова не призовет их к себе. И так как Чабуа не попал в список оставленных при дворе, го ему пришлось покинуть Ираклисцихе и отправиться к себе в Манглиси.

В деревне Чабуа жил замкнуто и большую часть времени проводил за перепиской книг. Он даже написал несколько стихотворений, хотя это стоило ему огромных трудов: он подолгу потел, мучился, пока ему удавалось склеить строчки в какое-то подобие стихов.

Привыкшего к придворной жизни Чабуа очень тяготили тоскливые деревенские будни. И когда от царя пришел приказ явиться ко двору, радости его не было границ. В сердце его все ещё теплилась надежда, что Ираклий пошлет его куда-нибудь во главе посольства.

По пути он нагнал Бесики и, хотя терпеть не мог молодого поэта, все же предложил ему путешествовать вместе.

Беседуя с Бесики, он всячески старался дать ему понять то расстояние, которое отделяло его, мдиванбега из знатной фамилии, от простого секретаря, каким был Бесики.

Надменность мдиванбега только забавляла поэта, но он не дал этого почувствовать своему спутнику и был с ним преувеличенно учтив.

Когда стража остановила их при въезде в Артозани, Чабуа стал вести себя ещё надменнее, словно хотел показать своей свите и стоящей поодаль страже, что приехавший с ним молодой человек — лицо незначительное и что он — мдиванбег Чабуа — не имеет с ним ничего общего.

— Ну, Бесики, надеюсь, волынка и свирель с тобой? — как бы шутя, но не без яда, сказал Чабуа — Надуй-ка мех да потешь нас, пока мы тут скучаем!

— Волынка моя осталась в городе, ваше сиятельство, но мне думается, вам больше по душе плач зурны. Говорят, у кого большие уши, тому лишь звуки зурны услаждают слух!

— Уши у меня большие, но ведь и слушать мне приходится разговоры о больших делах!

— Я не для того сказал, чтобы вас обидеть.

— Я и не в обиде. Придворному шуту многое прощают. Так уж издревле заведено.

— Поэтому я и осмеливаюсь сказать: большим ушам подобает слушать речи о больших делах, громкий крик и, простите, ослиный рев. Так установлено самим господом богом, слава ему!

— В таком случае порадуй нас своим ослиным ревом, — быстро отпарировал Чабуа хлесткую шутку Бесики.

— С великим бы удовольствием, да я в трауре — у меня померла ослица, и ещё не прошло сорока дней.

Слуги и стража расхохотались. Собравшиеся все ещё забавлялись их шутливыми пререканиями, когда посланный к царю человек вернулся с большим узлом в руках. Тяжело дыша, он подбежал к собеседникам.

— Ну что, был у государя? — спросил его начальник стражи.

— Был и видел царского секретаря. Государь приказал всем подождать. Пусть, говорит, отдохнут в большом хлеву, что у въезда в село. Только господину царскому секретарю Бесариону Габашвили велено немедленно явиться к его величеству. Пусть, говорит, переоденется вот в эту одежду, да сначала, говорит, хорошенько вымоется с мылом, а потом пожалует. Вот и платье прислали. — Гонец приподнял с земли большой узел.

— А мне секретарь ничего не велел передать? — спросил гонца изумленный Чабуа.

— Я доложил все, что мне было сказано: господин царский секретарь Бесики Габашвили...

— Об этом мы уже слышали! — перебил его взбешенный Чабуа. — Я о себе спрашиваю.

— Господину мдиванбегу ничего не велели передать? — спросил Бесики таким топом, точно хотел напомнить стражу: «Наверное, велели, а ты забыл!»

— Так и приказали: пусть отдохнут в хлеву, — повторил посланный, отирая пот со лба.

— Не могли так сказать! — не унимался Бесики.

— Клянусь жизнью государя! Как мне сказали, я так и передаю. Не стану же я добавлять! Возьмите платье, чье оно?

Бесики взял узел и искоса поглядел на Чабуа. Тот с такой яростью крутил свои усы, как будто хотел вырвать их с корнем.

За поворотом внезапно показалось село. Бесики остановился, точно зачарованный. Плоские крыши домов пестрели яркими шелками женских платьев, маленькое, тесно расположенное село походило на чудесный цветник. С разных сторон доносились звуки бубна и тари. На крышах плясали, пели, коротали время за беседой. День клонился к вечеру; женщины, которые днем отсиживались от жары в домах, высыпали из комнат на крыши. Там и сям среди женщин виднелись столь же богато одетые мужчины.

По улицам прохаживались вооруженные воины и хевсуры в кольчугах.

Сердце Бесики радостно забилось. Проезжая по деревенской улице, он со всех сторон слышал дружеские приветствия и оклики. Он столько раз раскланивался в разные стороны, что у него заболела шея.

Резиденцией царя Ираклия служил простой крестьянский дом, который мало чем отличался от остальных деревенских строений, представлявших собой полуземлянки. Преимуществом его был широкий балкон, который после приезда двора весь был устлан коврами. Перед балконом дежурила дворцовая охрана, вокруг дома и на крыше стояли закованные в латы хевсуры с мечами в серебряных ножках и с длинноствольными ружьями.