— Это не твое дело. Или ты думаешь, что на свете нет людей, преданных государю?

Перед самым кабинетом оба остановились. Давид повернул назад. Бесики призвал на помощь все свое мужество, перекрестился и, словно кидаясь в пропасть, открыл дверь царского кабинета.

Возможно, что в другое время дела Бесики повернулись бы худо, но в это утро судьба ему благоприятствовала — Ираклий был в хорошем расположении духа. Это хорошее расположение духа было вызвано мыслью о том, что правители восточных княжеств его царства в тяжелую годину остались ему верны. Все они явились в Ганджу, поклялись ему в верности и поднесли богатые подарки. Даже эреванский бегларбек Гуссейн Али-хан, который явно собирался от него отложиться и просил у шаха подмоги, узнав, что Ираклий прибыл в Ганджу, тотчас же сел на коня, прискакал к государю, бросился перед ним на колени и просил прощения. Эта победа была тем более радостна для Ираклия, что положение его, вообще говоря, было далеко не блестящим. Русская армия ушла в Имеретию, сам Ираклий в настоящее время совершенно не имел войска, а если бы даже вздумал созвать его, то никогда не собрал бы достаточного количества, чтобы бороться одновременно с внутренними и внешними врагами. Денег для наемного войска у него также не было. Правда, он полностью выплатил свой долг ага Ибреиму, но в казне после этого осталось не так уж много средств: их едва хватало на выдачу жалованья государственным чиновникам. Сумм, которые поступали из княжеств, платящих дань, было недостаточно для того, чтобы предпринимать какие-нибудь большие дела. Россия также не оправдала надежд Ираклия. Она не только Отказала ему в займе, но и не предоставила обещанных на военные нужды средств.

При таких условиях Ираклия тем более обрадовала преданность подвластных ему правителей. В это столь трудное для Грузии время у него появилась возможность сосредоточить все свои усилия на борьбе против лезгин и турок.

Ираклию необходимо было узнать, собирается ли Керим-хан примкнуть к России или же, наоборот, хочет вести дружбу с султаном. Ираклий мог воспользоваться обоими случаями, надо было только заранее знать, в какую сторону склонится Керим-хан. Поэтому, когда ему доложили о приезде Бесики, он приказал немедленно позвать его. Желание узнать о персидских делах если не вполне, то отчасти рассеяло гнев царя на Бесики. Как только Бесики вошел в кабинет царя. Ираклий стал подробно расспрашивать его обо всех его беседах с шахом Керимом и ни словом не обмолвился о царевиче Александре. Царь задавал вопросы с таким спокойным видом, что Бесики понемногу овладел собой, и вскоре беседа приняла чисто деловой характер. Бесики откровенно изложил государю все, что с ним было, и сказал, что Керим-хан ни в коем случае не примирится с проникновением России в Грузию и даже, если понадобится, поднимет меч против Ираклия. Вероятно, потому он и держит у себя царевича Александра Бакаровича, претендента на грузинский престол. Когда Бесики назвал Александра, Ираклий внимательно взглянул на него, но не произнес ни слова. Бесики смело посмотрел государю в глаза и сказал:

— Простите меня, государь, за самовольную встречу с царевичем Александром. Возможно, что мне не следовало этого делать, но никто не объяснил мне, имею я на это право или нет.

— Посол действует от имени царя, следовательно, он имеет право встречаться с кем угодно — как с друзьями, так и с врагами.

— Я хочу также чистосердечно поведать вашему величеству, что считаю царевича человеком, достойным всяческого одобрения. Он умен, воспитан, учен, имеет нрав рыцарский и благородный. Правда, он претендует на карталинский престол, но он не позволил себе ни единого непочтительного слова по отношению к вашему величеству и, вспоминая о вас, неизменно воздавал вам хвалу.

Бесики походил в это мгновение на человека, который, зажмурив глаза, прыгает через пропасть, не надеясь достичь противоположного её края.

На такой безрассудный прыжок были похожи его похвалы царевичу Александру. Они не были заранее им обдуманы: все произошло само собой. Как только Бесики произнес имя Александра, он тотчас же осознал опасность своего положения и на мгновение испытал острый ужас человека, повисшего в воздухе над бездной.

Он со страхом взглянул на лицо Ираклия и с облегчением почувствовал, что перескочил через бездну. Царь не разгневался на него за похвалу своему сопернику, а наоборот, сам стал восхвалять последнего. Он вспомнил царя Вахтанга Шестого и сказал, что, если внук унаследовал качества своего деда, он, несомненно, отличается всеми добродетелями, которые издревле украшают род Багратионов.

В заключение царь спросил Бесики о причине опоздания, и, когда Бесики рассказал, как и с какими намерениями Керим-хан из месяца в месяц задерживал его в Иране. Ираклий, по-видимому, счел эти объяснения достаточными: он не сказал Бесики, что причины эти оправдывают его, но и ни в чем не упрекнул молодого посла, а только, кивнув головой, отпустил его, а сам надел очки и снова углубился в бумаги.

Бесики облегченно вздохнул и на цыпочках вышел из царского кабинета. За дверью он в изумлении остановился. Вся галерея была полна придворных и сановников. Все с нетерпением ожидали окончания его беседы с государем. Только сейчас понял Бесики, что судьба его висела на волоске. Его окружили и стали наперебой расспрашивать. Узнав, что государь принял его спокойно, не сделал ему выговора и не наложил наказания, все стали поздравлять его со спасением. Его тормошили, обнимали, целовали и с радостным смехом хлопали по плечам и по спине. Придворные сознались ему, что считали его обреченным, хотя и скрывали это от него: все ожидали, что государь отправит его прямо из дворца в темницу.

«За что же?» — промелькнуло в мыслях у Бесики, и он окинул взглядом поздравлявших его придворных. Однако он предпочел промолчать и не задал этого простого вопроса: среди окружающих его доброжелателей были, конечно, и такие, радость которых была притворной, а поздравления лицемерными. Бесики теперь уже твердо знал, что при дворе нужно взвешивать каждый свой шаг и каждое слово. Если бы он спросил: «За что же государь должен был меня наказать?» — придворные льстецы тотчас же перетолковали бы его слова и сказали бы, что Бесики обвиняет государя в несправедливости. Поэтому Бесики сдержанно отвечал на поздравления; одних благодарил за внимание, от других отшучивался. Перекинувшись словом с каждым из собеседников, Бесики направился к Давиду Орбелиани, чтобы успокоиться, собраться с мыслями и складно рассказать тому, что произошло между ним и государем.

Он нашел Давида в его рабочей комнате. Орбелиани вместе с Леваном разрабатывал новый гарнизонный устав, и оба оживленно спорили о количестве необходимой крепостной стражи, пушкарей, трубачей и часовых у ворот. Левану, как коменданту крепости, хотелось иметь как можно больше воинов на стенах и на башнях, чтобы всем бросалось в глаза, что царь Грузин, подобно Тариэлю, «град имеет укрепленный, неприступный для врагов». Для этого, по мнению Левана, было необходимо не менее тысячи человек.

— Тысячи слишком много, — говорил Давид Левану. — Содержать тысячу бездельников только для того, чтобы вселять страх кучке людей, бессмысленно и невозможно. А для того, чтобы сторожить заключенных в темнице, достаточно и десяти человек. Ого! Вот и Бесики — как раз при упоминании о темнице! — со смехом вскричал Давид, увидя входящего поэта. — Как твои дела? Обошлось?

— Гневался на тебя государь? — спросил Леван с нетерпением.

— Я все ему чистосердечно доложил, но он не изволил ничего мне сказать, так что я сам не знаю, каковы мои дела.

Давид и Леван переглянулись. Потом Давид спокойна сказал Бесики:

— Ты счастливо отделался. По-видимому, государь ограничится тем, что отнимет у тебя должность секретаря и больше не будет посылать с поручениями. Завтра или послезавтра я спрошу его о тебе, посмотрим, что он скажет.

Пророчество Давида сбылось. Через несколько дней казначей Иосиф объявил Бесики, что по царскому указу у него отнята должность секретаря и он снимается с жалованья и довольствия. Бесики надеялся, что ему заплатят жалованье за прошлый год, но казначей ответил ему отказом, — он передал Бесики слова Ираклия: «То, что следовало за службу у нас, он давно получил, а за то время, что он провел по приказу шаха при шахском дворе, пусть сам шах ему и заплатит...»