— Да.

Мать долго не могла произнести ни слова. Готовила сына в чиновники, страдала больше десяти лет, и вот результат! Исключили из школы, как последнего хулигана. По почему все-таки исключили? Она хотела знать причины, чтобы «вода спала и камни выступили».

Небесный дар не мог сказать ничего вразумительного. Тогда она решила пойти в школу. Не желая разочаровываться в сыне, она надеялась, что это ошибка школьного начальства. Если действительно так, она этого без внимания не оставит, у нее в городе есть возможности!

Небесный дар не хотел, чтобы мать шла в школу, боялся за ее здоровье и в то же время хотел, жаждал ясности.

— Идем! Идем вместе со мной! — решительно сказала мать. Небесный дар знал ее характер и не посмел отказаться.

Какой ужас: она сейчас будет скандалить с учителями, не сможет не скандалить! Мать и учителей полагается уважать больше всего, а они сейчас будут лаяться у него на глазах!

Мать взяла его за дрожащую руку и важно повела в школу. Небесный дар готов был провалиться сквозь землю от стыда: он не выдержит этой битвы. Он любил играть, любил давать волю воображению, но, когда это не удавалось, плевал на все. Он боялся суровости матери, ее чересчур практических шагов.

Полицейский, охранявший ворота, задержал их.

— Я госпожа Ню, мать Небесного дара, иду к директору! — единым духом, но очень четко выпалила мать.

— Он не принимает, — надменно ответил полицейский.

— Ты смеешь со мной так обращаться?! — Госпожа Ню впилась глазами в лицо полицейского. — Хорошо, тогда поговорим в уездном управлении!

Полицейский смутился. Он еще раз оглядел госпожу Ню и начал, что называется, отводить войска:

— Я пойду спрошу, может быть, он примет.

— Может быть?! Пусть благодарит за честь, которую я ему оказала, и выйдет сам!

Небесный дар чувствовал, что мать еще крепче сжала его руку. Он очень хотел преклоняться перед мамой, но не мог, потому что она была слишком сурова.

Директор вышел и пригласил госпожу Ню в приемную.

— Я вас слушаю, — сказал он с придыханием, потирая руки. Он был совсем не стар, тридцати с небольшим лет, одет в европейский костюм, но почему-то напоминал лягушку, особенно своей головой.

— Это вы директор, проникший в школу через стену? — Госпожа Ню говорила негромко, сощурив глаза и положив руки на колени, как могущественная императрица. — Имейте в виду, я пришла вовсе но для того, чтобы умолять вас снова принять Небесного дара, а для того, чтобы спросить: за что вы ого исключили?

Директор снова потер руки, вдохнул в себя воздух и приоткрыл свой лягушачий рот. Он был доволен тем, что мальчишку не требуют принять снова, это уже неплохо. А слова не имеют особого значения. Тем не менее он не смог сразу ответить что-нибудь подходящее. Небесному дару стало даже жаль его.

— Да, да, — произнес наконец директор, еще раз потирая руки и вдыхая в себя воздух. — Пустяки, вы можете идти.

В глазах госпожи Ню загорелся мрачный огонь:

— Вы еще не объяснили, почему исключили моего сына!

— Ах, да, за это стояли преподаватели. Я только что заступил на должность и еще ничего как следует не знаю.

— Да при вашем дурацком виде вы никогда ничего знать не будете!

Директор решил рассердиться:

— Госпожа, пожалуйста, не…

— Чего «не»? Чего «не»? Радуйся, что я сегодня решила поучить тебя! Погляди, на кого ты похож! А заодно расспроси у людей, кто я! Меня здесь все знают, и будь я проклята, если дам тебе спокойно директорствовать! — В последнем госпожа Ню была не совсем уверена, но знала, что обычно преподаватели не решаются задевать чиновников и торговцев.

Действительно, директор перестал сердиться; он боялся затевать ссоры с родителями учеников. На преподавателей можно найти управу, но родители — дело другое. Воспитатели, которые не потрафили родителям, были в Юньчэне кончеными людьми. Он снова потер руки и стал похож уже не на лягушку, а на большую муху, остановившуюся в растерянности:

— Да, да, госпожа, вы можете идти. Мы тут посоветуемся и найдем какой-нибудь выход!

— Не нужны мне твои выходы! Даже если меня отсюда восемь человек на роскошном паланкине понесут, я и то не позволю своему сыну у тебя учиться! Ты, я вижу, не только сам глуп, но еще и от глупого отца родился! Спрашиваю тебя: почему исключил Небесного дара, ты и то ответить не можешь! Ладно, хватит с меня. Небесный дар, поклонись директору, и пойдем!

Директор шумно задышал, по тем не менее проводил их до самых ворот:

— Счастливого пути, госпожа, до свиданья! Небесному дару все это было чрезвычайно неприятно. Он вспомнил, как вместе с детьми Хэя ловил лягушек за городом. Польстившись на муху, лягушка повисала на крючке, выпучив глаза, дрыгая лапками, надувая брюшко. Директор был похож на такую лягушку. Наверное, он даже ел недосыта.

Хотя битва с директором и по увенчалась успехом, госпожа Ню потратила на пес слишком много сил, а она и так уже была больна. Моральная победа осталась за ней, по фактически ее гордость позволила директору добиться своего. Если бы дело происходило лет двадцать назад и директор был совестливым интеллигентом, которые придерживаются правил, он умер бы от позора, как Ван Лан, когда его обругали[20]. Но он был совсем другим, современным человеком и придавал значение только делам: раз ученика исключили, его неприлично принимать назад, а брань можно и стерпеть. В результате госпожа Ню лишь зря потратила силы. Она проклинала себя: всю жизнь прожила по старым правилам, которые для нынешних людишек как будто и не существуют! Чем больше она думала об этом, тем больше злилась.

Небесный дар тоже был опечален. Он никак не ожидал, что мать из-за него совсем расхворается. Когда дело доходило до практики, воображение не помогало ему, потому что все становилось слишком конкретным. Болезнь матери была серьезной, и он не знал, как излечить ее. В школе он мог фантазировать, будто видел на крыше десяток убийц с мечами, потому что это мало его касалось, а стоны матери были вполне реальными, да к тому же она заболела из-за него! Он совсем потерял голову: носил для нее лекарства, воду, мечтал, чтобы она поправилась, но болезнь становилась все серьезнее. Ему хотелось спросить, как она себя чувствует, может быть, помассировать ей спину, по он не смел и только слонялся по комнатам. Мать называла его бесчувственным, кормилица — бестолковым, а он по-прежнему не мог вымолвить ни слова. Он уже привык к тому, что и дома и в школе у него было больше тоскливых, чем радостных минут. Только общительные люди вызывают к себе сочувствие, а с одинокими оно не любит встречаться. Он умел рассказывать разные истории, но не подлаживаться к людям и всего реального боялся. Тут он не мог быть серьезным и, стало быть, не мог по-настоящему успокоить свою мать.

Как всякая больная женщина, которой уже перевалило за шестьдесят, госпожа Ню думала о смерти и очень страшилась се. Смерть страшна не только тем, что человек лежит в гробу и не дышит, но и тем, что после пего остаются живые. Умирающий всегда беспокоится о живых, чувствует свою важность для них — иначе ему казалось бы, что жизнь прожита зря. «Если я умру, — думала госпожа Ню, — что будет с Небесным даром? Кто позаботится о муже? Куда пойдет все наше добро?» Она невольно преувеличивала свою значимость, и от этого смерть представлялась ей еще более неотвратимой, еще более ужасной, а болезнь усиливалась. Почти каждую ночь госпожа Ню видела во сне призрак смерти.

В глазах родственников было вполне естественно, чтобы она умерла раньше мужа. При жизни они не могли справиться с ней — следовательно, она должна была облегчить их миссию. Конечно, родичи не решались сами убить ее, но ее болезнь означала, что небо следует человеческим желаниям — их желаниям. Они приходили к ней с подарками, утешали ее, а сами лишь хотели убедиться, что она действительно умирает. Если ее состояние соответствовало их надеждам, они чувствовали, что их подарки преподнесены не напрасно. Родичи приходили каждый день и все внимательнее разглядывали Небесного дара. У него волосы вставали дыбом от страха, потому что в их глазах читалась уверенность: если госпожа Ню больше не поднимется, то они сумеют сделать так, что ее имущество достанется родным, а не кому-нибудь другому.