Мари-Жозе: Ну, я думаю, я знаю, чего я боюсь — кто-то попытается влезть в окно спальни.

Дж.М.: Вы можете рассказать об этом человеке, кто это?

Мари-Жозе: Мужчина, конечно.

Дж.М.: Зачем он это делает?

Мари-Жозе: Да понятно зачем! Он хочет меня изнасиловать. Я этого, конечно не позволю, и он, наверно, убьет меня.

Понадобилось время, чтобы Мари-Жозе приняла интерпретацию, что это она автор сценария ночного кошмара, и персонаж насильника-убийцы — тоже ее личное творение. Стараясь доказать мне обратное, она пристально изучала ежедневные газеты, собирая доказательства того, что женщины находятся в постоянной опасности сексуального нападения неизвестных мужчин, и приносила на сессии плоды своей исследовательской работы. Однако ей так и не удалось найти происшествие, где насильник влезал бы к женщине в окно. Но она продолжала утверждать, что ее страх совершенно рациональный. Она так настаивала, что я решила рассказать ей анекдот о женщине, которой сниться, что интересный мужчина со странным блеском в глазах приближается к ее постели. «Что вы собираетесь делать?» — кричит она, а этот тип отвечает: «Простите, леди, не знаю. Сон-то ваш».

В первый раз Мари-Жозе рассмеялась над своим насильником-убий-цей и смогла поверить, что он и правда актер ее внутреннего театра. Шло время, и нам открылось, что эта фантазия уже не пугает — она стала возбуждать! К ней добавились эротические элементы, которые Мари-Жозе не хотела разглашать — до тех пор, пока не оказалась готова сделать это по собственной инициативе. Ее ужас перед одиночеством по ночам постепенно снижался, но тут у нее обнаружилась неудержимая потребность мастурбировать в такие ночи. Только при таком условии она могла спокойно уснуть без лекарств. Ее вновь открытая аутоэротическая активность стала такой же наркотической, как раньше снотворное; она призналась, что, на самом деле, «вынуждена мастурбировать», хочет она того, или нет.

В этот же период анализа другие важные ассоциации пациентки сосредоточились на ощущении, что мать преследует ее своей всепоглощающей заботой. Мне стала очень и очень не нравиться эта мать. Я заподозрила, что это, возможно, настоящая мать-людоедка, извращенка! Жалуется всем друзьям, что у дочери 30 лет подряд невроз, а сама делает все, чтобы дочь так и продолжала болеть! Хотя я напоминала себе, что этот портрет — лишь одно из возможных внутренних представлений Мари-Жозе о матери и что ей нужно выставить мать в таком свете, мне, тем не менее, представлялся некий угрожающий объект, который не дает своей дочери, моей пациентке, поправиться!

Сон-разоблачение

Следующий фрагмент сессии относится к концу второго года нашей работы.

Мари-Жозе: Мне снился страшный сон прошлой ночью. Я плыла в бурном море и боялась, что могу утонуть, хотя заметила, что вода и все вокруг довольно красивое. У меня было чувство, что я тут уже была. Волны становились выше, и я сказала себе: «Я должна найти, за что уцепиться, иначе я умру в этой воде». И в этот момент я заметила один из этих — забыла, как они называются — вроде коновязи, куда лодки привязывают. Я схватилась за это. Оно было из камня. И я проснулась в панике.

Пока я слушала, мои свободные ассоциации сперва вызвали у меня внутренний вопрос, связаны ли ее чувства с тем, что мать душит ее своим вниманием, топит в нем (по-французски мать — mere и море — тег — омонимы). Но далее я заинтересовалась забытым словом, «вроде коновязи». «Коновязь» была сделана из камня (pierre), что заставило меня вспомнить об имени отца пациентки, Пьер-Жозе (Pierre-Jose), и о том, что имя пациентки, Мари-Жозе (Marie-Josee), «сделано» отчасти из отцовского. Мари-Жозе немного помолчала.

Мари-Жозе: Мне кажется, ничего нового нет в этом сне. Это паника, которую я всегда чувствую перед тем, как идти куда-то, и все это связано с моей матерью. Она везде, угрожая захватить меня.

Дж.М.: А что вы скажете о «коновязи», как она по-настоящему называется?

Мари-Жозе: Ой, я вспомнила! Это une bitte d’amarrage (швартовы), или une bitte de mouillagel (биттенг). Не помню, какая между ними разница.

Забытое слово, видимо, «причал». Первое французское название относится к тому, что находится в лодке, а второе — к тому, что на пристани. Но тут есть еще и неявная игра слов. Bite (хотя и пишется иначе, чем bitte) — это популярное жаргонное название мужского полового органа, a mouiller относится к женским гениталиям в состоянии возбуждения. Amarrer означает «крепить тросами, пришвартовать лодку». Слово «коновязь», с другой стороны, употребляется для обозначения врытого в землю вертикального столба, к которому привязывают лошадей. Казалось, что Мари-Жозе хотела вытеснить смысл этих слов, путая или забывая их. Однако, она сама увидела связь bitte и bite («петушок»).

Мари-Жозе: О, это как-то связано с моим отцом и воспоминанием, как я в четыре года увидела его пенис в ванной. Я боялась, что мать рассердится за то, что я подглядываю за ним с таким возбуждением. Может быть, поэтому я проснулась в панике?

Затем она снова стала настаивать, что сон неинтересный, что это все та же старая проблема. Столкнувшись с ее сопротивлением, я не знала, подталкивать ее к ассоциациям на bitte de mouillage или же искать связь ее продолжающейся потребности часто мочиться с сердитым морем (матерью), во сне угрожающим поглотить ее. Слушая рассказ о сновидении, я подумала, что одним из скрытых смыслов ее симптома могло быть желание утопить мать в своей моче, но у меня не было ассоциативного материала от Мари-Жозе, который позволил бы такого рода интерпретацию.

В русле моей гипотезы я решила, что Мари-Жозе, возможно, переворачивает во сне ситуацию, боясь, что это мать утопит ее в мстительном море мочи. Единственное спасение — схватиться за отца, bitte d’am-marage, каменный фаллос, как за то, что может, в принципе, спасти жизнь. Отцовский символ спасет ее от гибели в море, то есть от поглощения матерью, а также от ее желания сохранить досаждающую ей инфантильную привязанность к матери.

Убегая от сновидения, Мари-Жозе обратила внимание на то, что она считала отсутствием прогресса в нашей работе. Очевидно, что я стала плохой матерью, которая не помогает ей выбраться из путаницы пугающих фантазий, не учит ее плавать в бурных морях и не объясняет, как же ей обратиться к отцу за защитой в ее эротической фантазии-желании.

Мари-Жозе: Очень хорошо, что исчез мой страх оставаться одной, но дневные ужасы сильны, как всегда, и мне все больше стыдно за них. Я никуда не двигаюсь в анализе. Дайте, я расскажу, что случилось вчера.

Я обещала попить чаю со старой Сюзанной, подругой матери, которую я очень люблю. Но, как обычно, я не нашла места для парковки нигде поблизости от ее дома. Она живет на улице с односторонним движением, и единственная парковка — на другой стороне Бульвара Осс-манн. Не было видно ни души, и от мысли о том, чтобы пересечь пустой бульвар, у меня сердце чуть не остановилось. Я просто не могла этого сделать. Я подумала, что должен же быть какой-то выход из положения. Неожиданно у меня возникла блестящая идея поехать задним ходом по односторонней улице, хотя я по-настоящему боялась, что меня поймает полицейский. Когда я пришла, на полтора часа позже, Сюзанна сказала: «О, дорогая, я уж думала, ты не придешь. Поздновато ты, знаешь ли».

И Мари-Жозе продолжила бесчисленные ассоциации на свою дневную панику, притягивая все, что мы открыли вместе за прошедший год.

Выражаемые ею чувства переноса, а также определенные личные отношения привели нас к заключению, что ее многочисленные фобии были способом проецировать на внешний мир внутреннюю драму, в которой она постоянно пыталась избежать любой ситуации или отношений, в которых мог бы быть представлен архаический образ ее матери, всемогущей и вездесущей, готовой поглотить ее. В частности, она жаловалась на то, что вынуждена избегать пустых пространств, высоты, балконов и открытых окон. (Я почувствовала уверенность, что, в своей бессознательной фантазии и очень по-детски, она все еще ждет любовной встречи с отцом, скрытым под маской насильника-убийцы из ее прошлой фантазии.) Узы инфантильных сексуальных желаний казались мне одним из возможных активных факторов, поддерживающих ее сильнейшие фобийные тревоги. На этот раз Мари-Жозе сама предположила, что ее бессознательное желание особой отцовской любви и защиты от поглощающей матери вновь подтолкнуло ее разыграть сцену агорафо-бийного ужаса.