Опираясь на то, что мы уже выстроили, Мари-Жозе повторила, что она продолжает наделять мать способностью быть везде; способностью, которую она характеризует, как желание матери «захватить мою душу и тело» и, возможно, «не позволить мне более близких отношений с отцом». В ответ на мой вопрос, она признала, что раз она сама сценарист своего сновидения, нет сомнения, что у нее сохранилась скрытая потребность поддерживать жизнь этой инфернальной драмы.

В конце сессии у меня возникло чувство неудовлетворения. Мы торили знакомые тропы; у многих сессий уже было сходное содержание. Я была убеждена, что существует определенная связь между ее ужасающим ночным кошмаром и дневным ужасом (проявившаяся в возвращении агорафобийного симптома по дороге к подруге матери). Однако я не могла разглядеть эту связь, хотя и подозревала, что оба элемента связаны с пугающим образом матери. А между тем я совершенно упустила из виду, что Сюзанна была материнской фигурой, по отношению к которой Мари-Жозе выражала чувства любви, а не возмущения, и что при затруднении с парковкой смогла добраться до старшей подруги только по улице с односторонним движением. Также осталось в стороне мое знание о том, что часть Мари-Жозе хотела быть поглощенной бурным материнским морем. Размышляя над игрой слов в сновидении Мари-Жозе, где она хваталась за объект, восходящий к имени отца и к «мужской» части ее собственного имени, я снова спросила себя, какой конфликт мог мотивировать ее к выдвижению на сцену символического образа отца, чтобы не дать ей утонуть в ею же созданном море.

Эти мысли и сессия стали дневным остатком, который вошел в мое собственное сновидение, поразившее меня своим явным содержанием настолько, что я проснулась среди ночи, а оставившее странное впечатление я не забыла до нынешнего дня. Еще одна важная деталь состояла в том, что я спала этой ночью одна, поскольку мой спутник жизни временно отсутствовал. Более того, мы накануне поссорились: я настаивала на том, что мне нужно обсудить статью с другой женщиной, моей коллегой, а он хотел, чтобы я провела этот вечер с ним.

Контрпереносное сновидение

Я должна с кем-то встретиться в одном из quartier⁵ Парижа (мало мне известном), имеющим дурную репутацию опасного в позднее время, особенно в метро. Я переполнена ощущением чего-то жуткого и в то же время смутно знакомого мне. По пути мне попадаются какие-то люди, но в спешке я расталкиваю их. Неожиданно я — в каком-то доме, и там же оказывается красивая женщина, азиатка, одетая в провоцирующем, сексуальном стиле. Она смотрит на часы и замечает: «Поздновато ты, знаешь ли». Я бормочу какие-то извинения и тянусь погладить шелковую ткань ее платья, словно прошу прощения этим соблазняющим жестом. Тут становится ясно, что я должна вступить в сексуальный контакт с загадочной незнакомкой. Я в растерянности, потому что не уверена, чего именно от меня ждут. Я решаю, что у меня нет выбора: я должна отбросить всю свою волю и пассивно подчиниться тому, чего хочет экзотическое создание. От тревоги, смешанной, видимо, с возбуждением от волнующей эротической сцены, я проснулась, как от толчка, с убеждением, что моя жизнь в опасности.

Не в силах снова заснуть, я получила возможность поразмыслить о вероятном смысле этого явно гомосексуального сновидения. Насколько я могла вспомнить, таких снов у меня еще не было. Это привело меня к воспоминаниям о двух моих аналитиках, мужчинах, которые за все годы моего анализа никогда не интерпретировали никакой откровенно гомосексуальный материал (возможно потому, что я не давала необходимых ассоциаций, которые могли бы это позволить!). Так что, во мраке ночи, мне было предоставлено одной измерять глубину этой сложной проблемы — моей собственной.

Первой ассоциацией, пришедшей в голову через словесную связь «опоздания» на встречу, была моя сессия с Мари-Жозе. Почему же я пошла по стопам моей пациентки? Но моя встреча была не с пожилой заместительницей матери, а с томной и эротичной азиаткой! Что это она делала в моем сне? Постепенно я вспомнила о пациентке-китаянке, которая приходила ко мне на консультацию несколько лет тому назад. Мы, должно быть, встречались пять-шесть раз, и какой у нее был терапевтический запрос, я начисто забыла. Я помнила только, что у ее отца было три законных жены, и третьей была ее мать. Я вспомнила, как она говорила о своей матери: «С ней в семье не считались, и она мне была скорее старшей сестрой, чем матерью. Мы вместе играли, и у нас были общие секреты — что мы думаем об остальных домашних». Я вспомнила и свое сочувствие пациентке в ее разочаровании от «матери-сестры» вместо «настоящей матери». Настоящей матерью, объяснила она, была первая жена, которая и заправляла всем домом.

И вот теперь я удивлялась, почему же мне раньше не пришло в голову, что даже если девочка ревновала отца к первой жене и хотела быть ее ребенком или занять ее место, разве не было бы все же очень здорово иметь мать-сестру, всегда готовую поиграть или поделиться секретами? По какой-то неясной причине я почувствовала, что должна вспомнить имя этой пациентки. После долгих поисков это имя вдруг высветилось — ее звали Лили. Я больше не могла отпираться от того, кого бессознательно представляло собой великолепное создание из моего сна. Мою мать, несколько напоминающую экзотическую восточную женщину, звали Лилиан\ Но разве не была она, в моих детских представлениях, красивой и великолепной? А разве у нас не было общих секретов от Матушки — матери отца, которая, по словам моей матери, «командовала курятником и ждала, что сыновья будут ей кланяться до земли»? Не была ли Матушка эквивалентом «настоящей» матери из дискурса моей пациентки и не были ли мы с матерью «сестрами» в нашем общем бунте против нее?

Отталкиваясь от этого, я стала искать доказательства того, что я отрицала свои детские эротические чувства к матери. Я вспомнила один вечер, когда мне было восемь-девять лет. Она зашла пожелать нам с сестрой спокойной ночи, потому что они с отцом собирались на званый ужин. На ней было платье из переливающегося материала абрикосового цвета, оно так и мерцало при ходьбе. Я спросила, из чего сшито платье, и она сказала: «Это переливчатый шелк». Я подумала, что никогда не видела ничего красивее!

Моей первой реакцией на это воспоминание была мысль, что я, должно быть, ревновала, потому что отец брал с собой ее, а не меня. Но это предположение вовсе не исключало другое возможное желание: чтобы моя мать взяла меня, а не отца, на ужин и чтобы на мне тоже был абрикосовый переливчатый шелк. Была ли это мать-сестра, которой я никогда не знала? По которой я, возможно, тосковала? Я продолжала исследование, постепенно понимая другие неясные места сновидения, которые, в свою очередь, приводили к другим скрытым мыслям, стоящим за его явным содержанием. У меня появилась ностальгическая тяга к прошедшему, так ясно воскресшему и благоухающему первичными эротически окрашенными чувствами любви и ненависти. Вернулись и давно забытые фантазии о страхе смерти, моей и матери. Что касается отца, то маленькая девочка во мне считала его бессмертным. Только он мог спасти мою мать и меня от эротической смерти-слияния!

Затем я заинтересовалась, как мой сон связан с анализом Мари-Жозе. В первый раз я позволила себе увидеть, что моя мать, по своему характеру, была, во многих отношениях, полной противоположностью матери, описанной Мари-Жозе. Моя все дни напролет была занята общественной деятельностью. Она преданно работала для церкви, к которой мы принадлежали; она была энтузиастом игры в крокет и гольф; она брала уроки пения и играла на скрипке в свободные минуты, когда не готовила для семьи или не шила нарядные платьица нам с сестрой. Фактически, мы с сестрой (в отличие от некоторых наших школьных друзей) могли наслаждаться нашей свободой от материнских запретов,. Короче говоря, моя мать была совершенно непохожа на портрет, написанный Мари-Жозе: требовательная мать, ни на минуту не отходящая от ребенка.