Делая записи о наших последующих сессиях, я почувствовала необходимость сформулировать вопросы, возникающие во время моего взаимодействия с ней. Эти вопросы раскладывались в три основные группы:

1. Может ли это психоаналитическое приключение быть посвящено поиску отца? Пятнадцатимесячный ребенок едва ли был способен завершить процесс разочарования. Где в психике этой маленькой девочки мы могли бы надеяться найти скрытые следы мертвого отца?

2. Как маленькая девочка этого возраста могла бы сформировать образ сердцевины своей родовой и сексуальной идентичности в обстоятельствах описанных Бенедиктой: отец, преподносимый растущему ребенку как живой, но не видимый, и мать, чье поведение истолковывается дочерью в том смысле, что она не многим больше, чем нарциссиче-ское продолжение своей матери?

3. Чему я могла бы научиться у Бенедикты с точки зрения понимания творческого процесса и его превратностей? Когда внутренние конфликты вызывают торможение в творческой работе, неизбежно разворачивается запутанная внутренняя драма.

Первый вопрос относится к ситуации, которая постоянно возникала и в моей собственной практике, и в практике моих коллег. Число анали-зантов, чьи отцы исчезли в их детстве вследствие ухода или смерти, представляется более высоким, чем в популяции в среднем. Если такое потенциально травматичное исчезновение происходит в довербаль-ный период раннего детства, с ним должны справиться компенсаторные защитные структуры, отличные от тех, которые используют дети постарше, опирающиеся, в основном, на язык и вербальные мыслительные процессы, чтобы совладать с травматичными событиями. В случае Бенедикты также казалось, что мать не справилась со смертью своего мужа таким образом, чтобы облегчить ее травматичный потенциал для своего ребенка.

Второй вопрос относится к инфантильным корням чувства сексуальной идентичности. Каковы центральные элементы того способа, которым личность структурирует представительства своей родовой идентичности и сексуальной роли? Как первым указал Фрейд, эти психические приобретения нельзя принимать, как данность; они будут сконструированы растущим ребенком в соответствии с информацией, полученной от родителей. Кроме того, как упоминалось в Главе 1, от матери младенцу передаются основные элементы будущих сексуальных и любовных отношений, а от отца — либидинозный вклад в жену и ребенка.

Мой третий вопрос возник в результате многолетних наблюдений за анализантами, чья творческая работа перестала приносить плоды.

Как уже отмечалось, размышления привели меня к убеждению, что творческий процесс основан, наряду с другими важными факторами, на интеграции бисексуальных влечений и фантазий. В структуре неспособности творчески работать нередко обнаруживаются запреты, исходящее из бессознательных бисексуальных идентификаций и природы родительских образов во внутренней вселенной творца.

Первые два года анализа

Бенедикта быстро и интенсивно включилась в свое психоаналитическое приключение, принося на наши сессии сновидения, фантазии, мысли и чувства, расцвеченные необыкновенным богатством метафор. Но в то же время, ее речь оставалась вымученной, запинающейся, часто невнятной и неизменно усеянной долгими периодами молчания. Создавалось впечатление, что каждый ее жест, каждое слово было подготовлено и тщательно отслежено перед произнесением. Убедившись, что Бенедикта не может общаться по-другому без насилия по отношению к ее личному способу установления связей, я не стала интерпретировать возможную значимость этой нерешительности на ранних месяцах нашей совместной работы.

Кроме того, иногда в материале мелькала фантазия, что любое установление дружеских отношений между нами потенциально опасно. В начале каждой сессии, перед тем, как медленно устроиться на кушетке, Бенедикта окидывала меня и обстановку жадным взглядом, как бы пытаясь упиться информацией. (Несколько лет спустя, когда я отдала ей мои записи о нашей совместной работе, чтобы получить разрешение на использование ее материалов для научной статьи, она написала: «Я чувствовала себя томимым жаждой путником, осторожно исследующим пустыню, боясь, что оазис может оказаться миражом».) Затем она прекращала свое разглядывание, так же внезапно, как она обрывала свои фразы. Болезненно запинаясь, она комментировала малейшие изменения моего кабинета: случайное расположение стопки журналов, перестановку лампы или безделушки. Такому же тщательному осмотру подвергалась моя внешность и расположение моего кресла по отношению к кушетке. Эти бесконечно мелкие изменения (в которых я редко отдавала себе отчет) вызывали робкие, но настойчивые вопросы со стороны Бенедикты. Когда я предлагала ей рассказать мне, какими, по ее мнению, могут быть ответы на них, то для объяснения этих незначительных изменений она строила совершенно неправдоподобные теории, обычно вращающиеся вокруг одной и той же темы: «Мое присутствие беспокоит вас, вы бы предпочли быть с кем-нибудь другим или заняться чем-нибудь другим». Иначе говоря, она постоянно искала какого-нибудь знака, который бы подтвердил обратное и рассеял ее неуверенность относительно значимости ее существования для меня.

Этот непрекращающийся поиск значения (найденные, эти значения напоминали детские рассуждения) был тесно связан с ее детскими попытками извлечь смысл из болтовни и несвязных сведений, получаемых от матери. Бенедикта верила, что она сама должна обнаружить правду, касающуюся не только смерти ее отца, но и постоянных отлучек матери (овдовев, мать Бенедикты лихорадочно искала нового супруга). В переносе эти мысли (по отношению ко мне: «Вдова ли я? Есть ли у меня ребенок? Есть мужчина в моей жизни или нет?») добавились к трудной борьбе Бенедикты с вербальным выражением, и она продолжала заикаться, вставлять длинные паузы и приглушать тон голоса.

Совершенно отдельно от фантазии об опасности, исходящей от словесного общения с другими людьми, Бенедикта боялась слов как таковых. Она воспринимала их, как конкретные объекты, способные обернуться опасным оружием. Ее тревожный, заикающийся способ использования языка также приводил в замешательство, как будто взаимопроникновение первичного и вторичного мыслительных процессов, характерное для аналитического свободно-ассоциативного дискурса, было, в ассоциациях Бенедикты, ближе к работе сновидения.

Мертвый отец возрождается

Следующие записи, взятые из двух последовательных сессий третьего года анализа, дают некоторое представление о сохранявшемся у моей пациентки внутреннем отношении к представительствам матери, стесняющим и угрожающим коллапсом. Кроме того, этот отрывок иллюстрирует некоторые причины, по которым все взаимодействия с другими людьми, вербальные или нет, наполняли Бенедикту тревогой.

Бенедикта: Прошлой ночью мне приснилось, что я сажусь в городской автобус. Я должна была... закомпостировать стофранковую банкноту, которая была для... вас. Но компостер застопорился. На банкноте чего-то недоставало. Кто-то позади меня сказал: «Продолжай! Он будет работать»,— и я...проснулась.

[Ассоциации Бенедикты по поводу сна, произнесенные низким, придушенным голосом, привели ее к мысли о ее подруге Фредерике и об удовольствии, которое она испытывала, давая деньги Фредерике и ее семье, несмотря на то, что у самой Бенедикты не всегда хватало денег на собственные нужды. Я отметила, что во сне стофранковая банкнота предназначалась мне.]

Бенедикта: Я... думаю, что мне бы хотелось быть отцом вашего семейства тоже. Вместо этого деньги — это все, что я могу вам дать. В этом чего-то... недостает. Я не осмеливаюсь представить, что я могла бы дать вам что-нибудь более ценное.

Дж.М.: Здесь звучит некий образ вашей матери. Вы говорили, что никогда невозможно было узнать, чего она действительно хочет от вас.

Бенедикта: О! Она хотела, чтобы я не существовала— вне ее! Компостер в моем сне... он хрустел, как будто прожевывая часть банкноты.