Мои собственные ассоциации к этой фантазии были следующими: фантазия о том, что ее отец был убит посредством анального вторжения, трансформировалась в сцену, в которой ее отец («мужчина, намного старше») становится живым фаллическим представительством; теперь анальное вторжение становится эротически возбуждающим, а не смертельно опасным. Сцена заключает в себе фантазию о буквальной инкорпорации отцовского пениса и фаллической силы, как нередко представляют себе овладение нарциссическим и либидинозным могуществом своих родителей маленькие дети.

Затем я задумалась, как трудно было маленькой пятнадцатимесячной девочке, чей отец вдруг исчез, когда она так нуждалась в нем. Большинство детей этого возраста, пытаясь отделаться от своего желания/страха зависимости от матерей, обращаются к своим отцам. При поддержке отца (его действительным присутствием и окружающими его фантазиями) маленькие дети способны отделиться от матерей и, одновременно, усилить свое чувство личной и сексуальной идентичности. К кому обратилась Бенедикта, чтобы выполнить эту жизненную задачу?

Дж.М.: Вы говорите, что помимо насилия не было ответа на соблазняющее поведение вашей матери. Не могло ли яростное содомирование быть неким способом защититься от нее, путем взывания к образу мужчины?

Бенедикта: Мне приходилось скрывать от нее все мои детские игры... Супермен, Бэтмен и другие были моими постоянными товарищами. Я всегда была мальчиком среди мужчин. Она бы никогда этого не позволила!

Дж.М.: Вам приходилось скрывать ваше желание быть мальчиком, так же, как и ваше желание иметь в качестве друга мужчину?

Бенедикта: Да... я начинаю понимать... это был единственный способ иметь тайные отношения с моим отцом... вопреки ей!! Если бы она обнаружила это, она бы снова отняла его у меня. Я привыкла проводить часы, сочиняя истории об этих могущественных мужчинах, которые были моими друзьями. О, я забыла... когда я была подростком, я написала то, что я назвала «оперой». Месяцы работы. Затем книга однажды исчезла из моей комнаты. Я так и не нашла ее. Она ее уничтожила! Это было то, что уводило меня от нее.

Бенедикта вспомнила понемногу и тему «оперы»: «Все действие происходит в метро. Действующие лица — только мужчины. Главные роли: маленький мальчик, банда плохих мальчишек и мерзкий старик. Старик предает маленького мальчика. В конце оперы убитый горем маленький мальчик бросается под поезд».

Отвечая на вопрос, Бенедикта связала загадочную идею назвать свою пьесу оперой со словом операция и фантазиями об отце «в больнице». Она, конечно, должна была чувствовать себя преданной «мерзким стариком» — отсутствующим отцом. Заключенный в тюрьму слов ее матери, он не подавал Бенедикте никаких знаков признания или памяти о ней. Когда я пыталась идентифицироваться с этой маленькой девочкой из прошлого, мне в голову пришло несколько вольных гипотез. Не было ли у нее фантазий о том, что ее отец, бросив ее, ее кастрировал? Что он отдал ее на милость матери, тем самым принуждая ее сохранять его живым в мечтах, играх и, позднее, в ее написанных рассказах? И не была ли она способна, таким образом, сохранять свое чувство целостности и идентичности?

Я задумалась над тем, какую роль могли играть слова в отношении к родительским значимым образам в психике маленького ребенка. В отношении оперы Бенедикты, мне показалось, что слова, вполне возможно, могли восприниматься как воплощение отцовской силы и присутствия. Возникает небольшое сомнение, что мать, как об этом говорит Оланье (1975), является «рупором» для своего ребенка, то есть, это она вводит своего ребенка в контакт с внешним миром языка. Посредством слов мать придает значение довербальным телесным ощущениям и фантазиям, а также называет эмоциональные состояния своего ребенка, его телесные зоны и функции. Делая это, она также помогает своему ребенку составить ясное психическое представление о различии между его и материнскими телом, его и материнским Собственным Я. Но хотя вербальные сообщения передаются матерью, они начинают создавать и психическое представительство внешней или «третьей» силы, которая будет использоваться как защита против «матери-сирены». Материнский голос снова возбуждает фантазии о желании слияния, с вытекающей из этого потерей как личной, так и сексуальной идентичности, тогда как слова, которым мать учит ребенка, принуждают к отделению и самостоятельности.

При том, что слова заменяют более архаичный «язык», состоящий из довербальных означающих, в них всегда остается остаток предметных психических представительств вещей, которые они символизируют, так же как и значений (соматопсихического порядка), для передачи которого они предназначены. В этом смысле они вдвойне символичны. Помимо того, что язык является неотъемлемо важным в структуре человеческой психики, очевидно, что слова играют особенно привилегированную роль для профессионального писателя. Как синтез «материнского» и «отцовского» миров, они неразрывно связаны с бессознательной бисексуальной фантазией.

В случае Бенедикты паралич ее творческих способностей начал раскрываться перед нами, как воображаемый способ отречения от ее тайной связи со своим отцом, через язык и сочинение историй, с тех пор, как она почувствовала, что эта связь запрещается ее матерью. Уничтожая ее «оперу», мать Бенедикты, возможно, чувствовала (хотя и ошибалась), что эта работа представляет собой серьезного соперника: ее единственный ребенок избегает ее. На психоаналитической сцене образ внутреннего отца медленно оживал, мобилизуя движение мысли и фантазии при своем пробуждении, и Бенедикта снова начала писать. По поводу первой книги, которую она опубликовала два года спустя после начала анализа, ее пригласили участвовать в национальной телевизионной программе, посвященной современным авторам. Во время этой передачи один из участников дискуссии задал Бенедикте вопрос, касающийся сложного и несколько неуловимого впечатления, создаваемого ее романом. Бенедикта ответила: «Это оттого, что это книга, написанная ребенком».

Отец становится доэдипальным соперником

Поиск потерянного отца продолжался Бенедиктой, не без сопутствующего сопротивления, потому что в ней, как и в каждом ребенке, был внутренний отец, который должен быть устранен, как камень преткновения на пути к иллюзорной надежде полного обладания матерью. К тому же, явное решение матери Бенедикты создать в психике своего ребенка воображаемую семью, где считаются только женщины, наводило на мысль о том, что эдипальные запреты, возможно, передались в чрезмерно раннем возрасте, возможно, до того, как появилось надежное чувство сексуальной идентичности. Таким образом, бессознательные страхи и желания матери совпадали с той частью маленькой Бенедикты, которая хотела исключительных отношений со своей матерью, произрастающих из первичных гомосексуальных стремлений, являющихся жизненно важным компонентом в приобретении чувства принадлежности к муж-скому/женскому роду Поэтому неудивительно было, что начали всплывать сны и мечты, в которых сама Бенедикта была ответственна за смерть своего отца. Темой сновидений, сохранявшейся в течение многих лет, было то, что Бенедикту преследовали за неизвестное преступление, которое она совершила.

Однажды, когда Бенедикта, путаясь, боролась с этими разными внутренними отцами и матерями, я решила проинтерпретировать различные «Я», стремящиеся к самовыражению в ее ассоциациях.

Дж.М.: Существует несколько одновременно говорящих здесь Бенедикт. В вас есть маленький мальчик, пытающийся поддерживать отсутствующего отца; затем — молодой мужчина, который «яростно» защищает себя от своей вторгающейся матери; а еще в вас есть женщина, которая пытается «починить» своей любовью другую женщину, в то же время стараясь во всем отличаться от своей матери.

Бенедикта: Я вижу всех их, но некоторых из этих Бенедикт я знаю лучше, чем других.

Дж.М.: И, кажется, вам трудно найти в себе маленькую девочку, которая страстно желала иметь обоих родителей. Вы все еще боретесь с разъединенными образами ваших родителей как пары. [Эта фраза вызвала значительную негативную реакцию.]