Мой интерес к психосоматическим явлениям впервые пробудили некоторые загадочные клинические наблюдения. Одна из моих первых взрослых пациенток, Луиза, жаловалась, что когда она чувствует себя обязанной совершить еще один ритуальный визит к матери, ее астма все больше обостряется, чем ближе она подъезжает к Страсбургу, где родилась она и где так и живет ее мать. Затем я заметила, что язва Жана-Поля регулярно разыгрывается перед каждым моим отпуском. Я заинтересовалась, не имеют ли болезни Жана-Поля, Луизы и других скрытого символического значения? А если так, что за сообщение они несут?

Наблюдение иного рода вызвало у меня настоящий шок, когда один из моих анализантов, Пьер, повторно, будто бы по роковой случайности попал в автокатастрофу на своем мотоцикле, что на этот раз привело к отслоению сетчатки. Позднее открылось, что ребенком он постоянно попадал в несчастные случаи. Как и многие другие пациенты, разделявшие с ним его энергичный, спортивный и агрессивно интеллектуальный подход к жизни, Пьер, видимо, страдал от телесного вреда, явно причиняемого себе им же самим.

Я стала взвешивать возможность психодинамических соотношений между «склонными к несчастьям» личностями вроде Пьера и теми, чьипсихосоматические проявления были сходны с болезнями Луизы и Жана-Поля. Более того, я спрашивала себя, какую роль могли играть в этих случаях отрицаемые суицидные тенденции, неосознанный гнев или смещенные эротические желания высоко конфликтной природы.

Тайный календарь

и символическое значение симптомов

Другое, по-видимости роковое, обстоятельство, на которое мне часто приходилось обращать внимание в ходе моей клинической работы, это «тайный календарь», который любой человек прячет в самых глубоких слоях своей психической структуры. Этот тайный календарь соблюдается особенно в отношении возраста, дат, времени или сезона, когда впервые случилось или повторилось серьезное соматическое заболевание. Память тела тоже представляется здесь немаловажной. Очевидно, что тело и его соматическое функционирование находятся в значительной степени под воздействием вынужденного повторения. Но, кроме того, у людей часто есть глубокое и роковое убеждение, что их участь — заболеть или даже умереть от данной болезни и в данное время, словно они подписали бессознательный «контракт» с теми, кто ухаживал за ними во младенчестве. У таких пациентов я часто наблюдала явление, которое, видимо, указывает, что у них «есть право» выжить, но они должны заплатить за это право тем, что их жизнь будет лишена чувств, чтобы не нарушался запрет быть по-настоящему, полностью живым. Сходные клинические наблюдения побудили психоаналитика, Поля Лефебра, занимающегося проблемами психосоматики, написать статью «Фаустова сделка» (1989), в которой он описывает пациентов, усвоивших (видимо, от родителей), что «они могут жить, но не дольше определенного возраста».

Иногда такие фантазии и сами соматические события можно понимать, как продукт истерической конверсии, но чаще они представляются инициаторами такой формы психосоматического взрыва, который я называю «архаичной истерией». Этому понятию (МакДугалл, 1989) служит примером моя работа с Тимом, с которым в возрасте 40 лет случился роковой инфаркт (у его отца был инфаркт в том же возрасте), но он выжил. Причины, по которым он не обратил внимания на опасность угрожающей жизни болезни, а почти нарочно подвергался ей, были прослежены до того элемента его психической экономии, роковые истоки которого лежали в его раннем детстве и, казалось, были тщательно направлены на борьбу с ужасом, который испытывала его мать перед любым проявлением чувств.

Пытаясь концептуализировать динамическое значение психосоматических симптомов и психическое усилия по их продуцированию, я изучала работы членов проекта «Парижские психосоматические исследования», которые ввели важное понятие — «операторное мышление» (прагматический и делибидинизированный способ общения с другими и с собой). Их теории вызвали значительный интерес в Бостонской школе психосоматических исследований, вдохновляемой Питером Сифнеосом и Джоном Немиа. Продолжая работу Парижской школы, они добавили понятие «алекситимия» (состояние, когда человек не может описать свои аффективные переживания или отличить одну эмоцию от другой). Обе исследовательские школы постепенно выработали теорию причинной связи, которая, кажется, склоняется в пользу скорее неврологии, чем динамической психологии.

Хотя я нахожу, что их работа во многом стимулирует, передо мной попрежнему стоит беспокойный вопрос: «Должна ли я принять теории этих выдающихся исследователей психосоматики, которые предполагают, что такие заболевания, как язвенный колит, бронхиальная астма, язва желудка, гипертония, заболевания щитовидной железы, гинекологическая и кардиологическая патология и бесчисленные дерматологические и респираторные аллергии, лишены символического значения?» Мне не кажется правдоподобным, чтобы эти заболевания могли быть никак и не связаны с драмами любви и ненависти раннего детства. Исследования психосоматических специалистов указывают, как представляется, что эти пациенты страдают от предоминантно невроанатомических дефектов, иными словами, от роковой участи. И потому неизлечимы. Но разве невозможно, чтобы то же самое психосоматическое явление могло возникнуть в ответ не столько на генетическое предписание, сколько на потребность защититься против невысказанной, в буквальном смысле слова (и потому получающей телесное воплощение), физической боли?

При первом размышлении о возможном значении соматических явлений, к которым анализанты неумышленно привлекали мое озадаченное внимание (потому что психосоматическое заболевание никогда не было причиной обращения), стало сразу очевидно, что такие проявления не попадают в категорию невротических истерических явлений (Мак-Дугалл, 1982, 19856). Работая на основе психоаналитических теорий причинности (отличных от невроанатомических, но их не исключающих), я наблюдала скрытые конфликты скорее психотической, чем невротической природы: например, физическая любовь была эквивалентом пожирания; или, на более тонком уровне эмоциональных отношений, любовь и сублимационные интересы приравнивались к мочеиспусканию и испражнению в качестве привилегированной формы любовного обмена и продукта профессиональной деятельности.

Во многих случаях продолжительный анализ этих первичных эротических фантазий, которые часто проявлялись в отношениях переноса, привел к исчезновению соматических симптомов и ослаблению интеллектуальных и творческих запретов, к моему и пациента удивлению. В Главе 6 мы исследовали отношение архаичных сексуальных фантазий к творческой и новаторской деятельности. Здесь мы сфокусируемся на связях первичной сексуальности и разнообразных явлений соматиза-ции у взрослых пациентов.

Соматизация: отражение архаичной и догенитальной сексуальности

На протяжении моих долгих клинических наблюдений я заметила, что текущие переживания, вызывающие конфликт, душевную боль или необычно приятное возбуждение, часто влекут возврат психосоматических явлений. В некоторых случаях такие события, казалось, вызвали самый первый соматический взрыв. В исследованиях по алекситимии я нашла отклик моим размышлениям в попытках концептуализировать роль психической экономии в психосоматических состояниях. Но раньше, чем найти подтверждение тому, что операторное мышление и явление алекситимии обязаны некой постепенной дезорганизации или невро-анатомическим дефектам, я обнаружила, что, по крайней мере, мои собственные анализанды были жертвой захлестнувших их аффективных переживаний, которые не получили психического представительства, так что заметен был только соматический полюс аффекта (МакДугалл, 1985а).

Как об этом сказал мой пациент Тим, когда вернулся ко мне через несколько лет после окончания анализа: «Я знаю, что в первые годы нашей работы я казался совершенно бесчувственным; у меня был совершенно механический характер. Но я был так погружен в свои чувства, что, если бы я не был таким «сверхнормальным», я бы сошел с ума». Фактически поворотным пунктом анализа Тима стал момент, когда он понял, как меня заботит его поведение, угрожающее его жизни, что заставило его с удивлением заключить, что я хочу, чтобы он жил (МакДугалл, 1985а).