Астма и первичный эротизм

Давайте теперь вернемся к истории Луизы, чьи приступы астмы все усиливались, чем ближе она подъезжала к дому матери на севере Франции. Она обратилась к анализу из-за супружеской дисгармонии и сексуальной холодности. Хотя стоящий за ними эдипальный конфликт играл главную роль в первые два года ее анализа, здесь я буду говорить только о материале, относящемся к ее психосоматическим симптомам и их связи с ранними эмоциональными состояниями и первичными фантазиями.

С младенчества Луиза страдала от астмы и экземы. Она, видимо, «унаследовала» свои болезни от длинного ряда астматичных предков — врожденная болезненность, по заключению педиатра. Специалисты постановили, а ее мать охотно согласилась, что Луиза обречена страдать от астмы и экземы всю жизнь, как и ее мать. Луиза была единственным ребенком и описывала свою мать как дотошно физически заботливую все ее детство. В заботу входил запрет отцу приближаться к дочери, начиная с младенчества и до тех пор, когда она уже умела ходить, на той основе, что его присутствие возбуждает девочку и усиливает ее склонность к астме. Мать также жаловалась, что отец слишком много пьет.

Но Луиза вспоминала с нежностью и ностальгией те случаи, когда им разрешалось поиграть вдвоем, шутки отца, игры, которые они выдумывали, буйно хохоча.

Мать запретила Луизе из-за ее хрупкости любые занятия спортом и участие в обычных детских физических развлечениях. Но Луиза взбунтовалась. По ее воспоминаниям, с раннего детства она всячески не слушалась матери. Например, сурово наказываемая за мастурбацию, Луиза научилась в латентном периоде так задерживать мочу, чтобы испытать оргастические ощущения. Притворяясь, что читает, она достигала этого эротического эффекта в присутствии матери, с тайным чувством торжества.

Из-за сильного влечения быть самой собой, Луиза отказалась от близкой идентификаци со своей матерью на любом уровне. В подростковом возрасте, без ведома матери, она даже поступила в танцевальный кружок, который предлагался ученикам ее маленькой частной школы. Это было ее тайной целый год, и за это время у Луизы проявилась необычайная балетная одаренность и, что интересно, не было никакого усиления ее астматических приступов. Получив годовой школьный аттестат с упоминанием о таланте дочери, мать пришла в ярость из-за ее обмана (несомненно из-за своего глубокого убеждения, что это угрожает самой жизни дочери), и ее бешенство прочно отпечаталось в памяти Луизы. Мать лишь слегка успокоилась, когда семейный врач сказал, что, по его мнению, дыхание Луизы, пожалуй, даже значительно улучшилось. Более того, учитель танцев настаивал на продолжении занятий балетом и поддерживал в Луизе откровенную надежду стать когда-нибудь профессиональной танцовщицей. (Несмотря на страшные предупреждения матери, Луиза исполнила свое желание.) По мере продвижения анализа мы пришли к пониманию, что через опыт танца Луиза смогла наконец наделить свое тело либидинозными интересами и страстью и больше не рассматривала его, как ее мать, в качестве больного и хрупкого объекта. Когда Луиза начала свой анализ, ей было около двадцати пяти лет, и она была танцовщицей хорошо известного парижского кабаре.

Хотя Луиза искала психоаналитической помощи из-за супружеских проблем, ее мать постоянно выходила на психоаналитическую сцену. Когда Луиза ждала своего первого ребенка, мать грозно пророчествовала, что Луиза испортит свое и без того хрупкое здоровье и добавляла к этому резкое неодобрение того, что Луиза и отец ребенка еще неженаты. Неожиданно ее мать явилась в родильное отделение через день после рождения сына Луизы и публично объявила, что Луиза «проклята навеки за свое преступление». Хотя Луиза заявила тогда (при поддержке других молодых матерей), что ее мать немножко сумасшедшая, и поэтому впредь она будет держаться от нее подальше, я заметила, что она, тем не менее, постоянно искала общества матери, приглашая ее в Париж или устраивая дела так, чтобы съездить в Страсбург, побыть с ней.

Постепенно стало очевидно, что тайну, стоящую за запутанными отношениями Луизы с матерью, следовало искать в возвращении астматических приступов перед каждым новым их столкновением. Когда в ходе анализа мы выяснили скрытый смысл приступов, стало ясно, что они

1) приносят Луизе уверенность в том, что ее тело принадлежит действительно ей, а не ее матери;

2) являются результатом решимости Луизы лучше обратить свой гнев на себя и свое тело, чем изливать его на мать.

Через три года аналитической работы с Луизой у меня стала складываться новая гипотеза об отношении первичного эротизма и психосоматических проявлений. Из ассоциаций Луизы, чувств переноса и фантазий стало выясняться, что астматические приступы (как и вспышки экземы) были связаны с сексуальными фантазиями выраженного орального и анального содержания и одновременно были пропитаны эротизмом, слитым с садизмом. Эта взаимосвязь уже намечалась в раннем открытии Луизы, что можно получать эротическое удовлетворение в присутствии матери, удерживая мочу.

Продолжая наше аналитическое путешествие, мы смогли реконструировать, что, на одном уровне, моча Луизы бессознательно представляла собой заменитель пениса, который она помещала между собой и матерью и достигала с его помощью сексуального удовольствия. Луиза также связала мочу и чрезмерное отцовское питье пива. На другом уровне ее мастурбаторное «изобретение» было догенитальным сексуальным удовольствием, тайно разделенным с матерью в качестве избранного ею партнера. Это было наиболее неожиданным открытием для Луизы и привело к раскрытию доселе дремавшей гомосексуальной озабоченности и озабоченности первичной сценой.

В следующей фантазии, раскрытой гораздо позднее, важную роль играли фекальный эротизм и анальная агрессия. Например, Луиза стала осознавать, что она не могла дотронуться до матери после ссоры, «как будто мать была покрыта мерзкой грязью»¹⁴. В свете постепенной реконструкции фекальной фантазии, связанной и эротически, и садистически с образом ее матери, мы далее проанализировали скрытое содержание гомосексуальной привязанности Луизы к матери (до этого не выраженной словами), которая, как и анально-эротический материал, находила выражение только путем психосоматического взрыва. Эта фундаментальная разработка первичных эротических страстей и гомосексуальных желаний совпала с ослаблением приступов астмы у Луизы и исчезновением ее сексуальной холодности. Догенитально любимая и ненавидимая материнская фигура постепенно выпустила из объятий свою бунтующую, но глубоко привязанную дочь.

Чрезвычайная важность интер- и интрапсихических отношений мать-дитя в психологической структуре Луизы, как и то, насколько сильно ее мать исключала или принижала отца, часто выходили на передний план в моей дальнейшей работе с другими полисоматизированными пациентами. У Тима, Исаака, Жоржетты и Поля (МакДугалл, 1978а, 1985b, 1989) —у всех были очень похожие родители. Мне становилось все более очевидно, что такие первичные эротические узы, хотя и являются важным элементом в ранней организации психической структуры, но могут, тем не менее, участвовать в создании скорее психосоматических, чем психологических реакций на подавляющие по силе обстоятельства. Это в особенности справедливо в случае, когда ребенок истолковывал интрапсихиче-ское представительство матери как поглощающую силу, которая ищет тотального господства над физическим и психическим Собственным Я своего ребенка. Эти дети воспринимали себя, как либидинозное или нар-циссическое продолжение матери. Такое восприятие склонно возбуждать изначальный ужас перед психической смертью, подразумеваемой таким отношением. В то же время ребенок ощущал мегадоманическое удовлетворение от признания отчаянной потребности матери в нем или в ней. Таким образом, связь между матерью и ребенком, оплодотворенная первичными догенитальными стремлениями, была склонна к самоувековечиванию, несмотря на внутренний протест против нее.