Аналитическая работа с Луизой на раннем этапе моей карьеры заставила меня быть особенно внимательной к архаичной сексуальной фантазии, с ее яростно садистичным и мазохистичным аффективным тоном, у других анализантов, предъявляющих тенденции к полисоматизирова-нию или серьезные нарушения характера. Вытесненные фантазии, проникнутые оральным, уретральным и анальным возбуждением, открывались в анализе с удивительной частотой.

Энурез и первичный эротизм

Другой интересный пример первичной сексуальной любви, связанный с уретральным эротизмом, нам предоставлен Нэнси (упомянутой во «Введении»). Случай Нэнси также иллюстрирует то, что я считаю искаженной эдипальной констелляцией.

Нэнси была вечно больным ребенком, с особенно серьезным астматическим состоянием. Ее отец попал в плен на войне, когда ей было 18 месяцев. У нее была сестра на два года старше нее. Во время пяти лет отцовского отсутствия Нэнси спала с матерью и, по ее словам, «затопляла каждую ночь мать потоками мочи». Ее мать, казалось, принимала это уринарное отыгрывание с добрым соучастием. Но дедушка, который пришел к ним жить в отсутствие отца, каждое утро напевал, входя, песню о «маленькой невесте, которая писала в кровать и так потеряла своего возлюбленного навсегда». Если постель была сухой, песня не раздавалась. По словам Нэнси: «Хотя я любой ценой должна была предотвратить дедушкино пение, не знаю почему, но в то же время это было ужасно приятно, что он входит каждое утро, даже когда поет. Одно его присутствие очень успокаивало меня». Я предположила, что, возможно, она поняла дедушкину тактику, как способ сообщить ей, что ей запрещается каждую ночь вот таким способом «заниматься любовью» со своей матерью. Эта интерпретация катализировала много других ассоциаций, включая постоянное отсутствие сексуального удовольствия у Нэнси от занятий любовью с мужем.

Мать Нэнси постоянно принижала и критиковала отца в его отсутствие. Когда Нэнси было шесть с половиной лет, отец вернулся; ее постоянные болезни и приступы астмы полностью прекратились. Тем не менее, Нэнси вспоминала, что настаивала на том, чтобы «спать в спальне матери, ой, я имею в виду — в родительской спальне, потому что я была уверена, что мне нужно всю ночь держать мать за руку, иначе я не усну. А кроме того, мать и сама на этом настаивала». По воспоминаниям Нэнси, представляется, что эта договоренность была столько же продуктом материнской тревоги, связанной с отделением, сколько ее собственной — такая ситуация складывалась у многих психосоматических больных, насколько я могу заключить на основании моего клинического опыта.

Энурез Нэнси продолжался до девятилетнего возраста, резко оборвавшись после рождения брата. Это событие, видимо, поколебало иллюзию Нэнси о себе как об избранном матерью сексуальном партнере и покончило с догенитальной выраженной любовной связью с матерью. У Нэнси, наконец, была своя комната, и с тех пор не только ее постель была сухой, но исчезла и ее прежняя бессонница.

Противоположные представительства матери

Требование ребенка в таких отношениях мать-дитя парадоксально. С одной стороны, в ребенке есть стремление продолжать восхитительную догенитальную любовную связь с матерью, как выражают симптомы, связанные с телесными дисфункциями (аллергии, бессонница, энкопрез и энурез, склонность к булимии или анорексии и т. п.). С другой стороны, есть невысказанный, задушенный гнев против архаичных либидинозных уз, которые интерпретируются, как всемогущественное требование со стороны матери. Я нахожу этот аффективный конфликт типичным для детей с психосоматическими заболеваниями (и точно так же — для многих взрослых). Наиболее могущественные и динамичные элементы, влияющие на психосоматическую пару, которую составляют мать (включая место отца в ее внутреннем мире) и ее ребенок, это материнские бессознательные потребности и страхи. Может быть, точнее было бы сослаться на бессознательное обоих родителей, поскольку во всех этих случаях анализа есть клинические признаки того, что отец соучаствовал в том, чтобы ребенок оставался целиком в руках всемогущественной матери. Важно повторить, что каждый ребенок приходит с своему решению проблемы отделения от матери и обращения с бессознательными родительскими сообщениями. Элемент предназначения тут виден в том, как именно ребенок разрешает конфликты между этими воздействиями на него. Решение вовсе не обязательно будет психосоматическим.

Пытаясь суммировать материнские интрапсихические представительства, открытые у моих наиболее соматизированных пациентов, я заметила, что внутреннему материнскому объекту часто приписаны две противоположные характеристики. С одной стороны, мать часто описывают как отказывающуюся от близкого телесного контакта (и таким образом принуждающую к преждевременным символическим сообщениям в качестве защиты, что ведет в некоторых случаях к преждевременному развитию физической и психической автономии). При (ре)конструировании ранней психической травмы это представительство внутренней матери переживается как ужас матери перед тем, что младенец пожрет ее, впитает в себя, опустошит. (Так воспринимали свои отношения мать-дитя Исаак и Тим.)

С другой стороны, мать во внутреннем мире так же часто представлялась и вспоминалась как чрезмерно близкая и зависимая в ее физических и психологических требованиях к ребенку, пример чему — случаи Луизы и Нэнси. В этой ситуации мать вспоминают как особенно интересующуюся физической болью ребенка, но неспособной услышать о его психической боли или справиться с ней.

Психоз и психосоматика

В определенные моменты анализа всех моих пациентов, с сильно выраженной психосоматической уязвимостью, вперед вырывается чувство потери себя или деперсонализации, особенно когда разбужены доге-нитальные или архаичные сексуальные стремления, поскольку они содержат в себе как яростно деструктивные желания, так и страстное желание слиться с родителями или обменяться телесными субстанциями. Невротические тревоги касаются прав взрослого на сексуальное и нарциссиче-ское удовольствие, тогда как психотические тревоги угрожают чувству идентичности, телесной целостности, самой жизни. Невротические страхи относятся к гениталиям и эрогенному телу, тогда как психотические — более связаны с нарциссическим ужасом, относящимся ко всему физическому и психическому Собственному Я. Другими словами, у этих анализантов определенные аспекты психического функционирования ближе к психотической, чем к невротической организации.

Тем не менее, по мере продвижения их анализа, серьезно соматизи-рующие пациенты получают реальный доступ к своим бессознательным фантазиям и забытым воспоминаниям. Часто в тех случаях, когда соматические симптомы были у пациента с детства, они сочетались с тяжелыми детскими фобиями, которые ведь не что иное, как невнятно высказанные фантазии (например, вроде тех, которые были у «маленького Ганса» из статьи Фрейда 1909г.). По ту сторону царства догениталь-ных либидинозных целей и сопровождающих их тревог лежит царство архаичного и смертельного эротизма, выраженного в таких фобиях, как страх воды или пустого пространства, или отношений с другими, страх взорваться или рассыпаться, страх быть заполненным изнутри чем-то чужеродным или «схлопнуться». Добавочные тревоги связаны с мучительным ожиданием опустошения или высасывания крови, превращения в ничто или того, что тебя раздавят превосходящие силы. Излишне говорить, что проективное измерение этих тревог представлено в бессознательном как желание высосать кровь, опустошить или раздавить другого (мать, отца внутри матери, братьев и сестер), и оно тоже в конце концов выходит на свет и требует аналитического исследования.

Недавно Нэнси (она все еще в анализе) смогла сказать мне в первый раз, почему она всегда колебалась, прежде чем войти ко мне в кабинет, и слегка запиналась, переступая порог, на протяжении последних пяти лет. Она часто использовала метафоры вампиризма, но теперь сказала о своем страхе перед тем, что ею «овладеет» чуждая сила. Я откомментировала это, сказав, что она, видимо, боится войти в кабинет без ритуального колебания, словно ее могут обвинить, что она овладела моей комнатой. Проективная идентификация стала немедленно очевидной для нее, и она смогла признать свое желание, как и свой страх, что я могу физически овладеть ею, как она это чувствовала в отношении своей матери.