Жоржетта: Как странно ... как я могла забыть? Мой отец обожал рыбу и морепродукты. Он поглощал их с наслаждением — гребешки, креветки, ракушки, устрицы. Ой! Я вспомнила кое-что еще. Мне должно быть, было где-то года три. Я смотрела, как отец с увлечением ест ракушки или гребешки, и он предложил мне одну. Я все еще вижу, как он раздвигает две маленькие створки, как губы... Затем он выдавил несколько капель лимонного сока в нее и дал мне съесть. Я проглотила в один момент — это было восхитительно! Как вышло, что я не вспоминала все эти годы, что морепродукты были страстью отца? Что это была «его особая территория»?

Дж.М.: [Пораженная словами «страсть» и «его особая территория», выбранными для описания пищевых предпочтений отца, я решила интерпретировать образ первичной сцены, который она нарисовала передо мной в сюрреалистическом видении ребенка: отец раздвигает «губы» и льет туда лимонный сок.] Маленькие створки раковины и капли лимонного сока ... Не могло это быть детским представлением о ваших родителях вместе?

Жоржетта: Я запуталась... Все перемешалось в голове.

Дж.М.: Отец и мать?

Жоржетта: Да! И особый запах ... у отца был запах, который меня пугал. Поэтому я не позволяла ему целовать себя, когда была ребенком!

Это я тоже забыла. А теперь я думаю о том, что меня смущает. [Пауза] Мой отец, который все время ел морепродукты,— может быть, это сумасшедшая мысль, но от него пахло половыми запахами матери ... может быть, я думала, что он съел ее половые органы. [Долгое молчание] Но есть еще одно, и мне еще труднее об этом сказать. Хорошо, двигаемся дальше! Я сказала моей подруге Еве, вчера, о своем большом открытии, что для меня морепродукты представляют собой женщин, женский пол, а она ответила, что сперма тоже пахнет, как креветки.

Дж.М.: Дары моря? ... Где оба пола встретились? Это та идея, которую трудно исследовать?

Жоржетта: Я думаю, что для меня родители не были парой.

Здесь я напомнила Жоржетте, как часто она говорила, что запахи ее преследуют. Теперь казалось очевидным, что через свои аллергические реакции она отказывалась от сексуальных запахов, которые когда-то так влекли ее, и от их неявного смысла, что ее родители были сексуальной парой. Ритуал закрывания рта и задержки дыхания, который она осуществляла тайно все свое детство, был, несомненно, намеренным, и, как она всегда утверждала, служил защитой от смерти. Но я заинтересовалась, не был ли он также способом отрицания сексуальных отношений между родителями, которые маленькая Жоржетта воспринимала, как угрозу смерти.

Жоржетта: Да, я начинаю это видеть!

Дж.М.: Видеть?

Жоржетта: Да, и понимать ... Запах! Это запаха их комнаты я старалась избежать любой ценой!

Впервые за семь лет Жоржетта смогла признать, что ее родители спали вместе в одной постели, по крайней мере до тех пор, пока ей не исполнилось три года. Далее на сессии она вспомнила сон, который рассказывала мне в самую первую неделю анализа: она рассматривает пару хрустальных сережек, но никак не может их надеть. Так как это было одно из ее первых сновидений, я отметила созвучные слова pair, ears, erarrings (пара, уши, сережки) и неспособность пациентки использовать эти предметы, но ей не приходило в голову никаких ассоциаций. Теперь она с удовольствием объяснила: «Я знаю, откуда эти хрустальные сережки — это подвески из люстры в их спальне!»

Новое и жизненно важное звено вышло на передний план в цепи забытых воспоминаний из внутреннего мира Жоржетты. Теперь можно было добавить эдипальное измерение во все, что удалось реконструировать из страстной любви-ненависти Жоржетты к матери и ее телу. Нар-циссическое умерщвление и отчаяние, которое Жоржетта несомненно переживала в детстве при рождении своих сестер, теперь сконцентрировалось в забытом воспоминании (покрывающем воспоминании, обреченном на вытеснение), в котором ее отец жадно наслаждается половыми органами матери (замаскированными под морепродукты), от чего возникают их совместные плоды — маленькие сестры.

Перед лицом своего инфантильного желания съесть мать (которое представляет собой самую раннюю попытку всякого ребенка интернали-зовать мать-вселенную и либидинозно обладать ею) маленькая влюбленная «людоедка» не могла повернуться ни к матери, ни к отцу за каким бы то ни было подтверждением, что и она тоже однажды станет женщиной и будет иметь право на собственные эротические желания и их исполнение. По многим причинам (из которых я укажу только некоторые) Жоржетте «некуда было двигаться». В мире ее интрапсихических представительств не было модели любящей пары, чей пример мог бы приоткрыть ей ее будущее как женщины.

После рождения маленькой сестры (что почти наверняка повлекло неожиданное снижение ценности Жоржетты в глазах матери) любая попытка вцепиться в свою психически отсутствующую мать была вдвойне опасной: с одной стороны, требование слияния навлекало на Жоржетту психическую смерть; с другой стороны, она была в ужасе от собственных деструктивных желаний, боясь, что может всемогущественно разрушить (поглотить) отца, мать и маленьких сестер (плоды материнской утробы и отцовского семени) и, следовательно, утратить собственное право жить.

Вместо этого ее фантазии были надежно похоронены во вкусе клубники и малины, в запахе ракушек и морепродуктов — во вкусах и запахах, благоухающих соматическими воспоминаниями и архаичными либидинозными стремлениями ребенка, приобретающими словесное и эдипальное значение только вторично. Другими словами, эти «запретные плоды» — не только верные символы, но символические эквиваленты (Сигал, 1957), которые не были трансформированы в языковые означающие различных аспектов «матери-груди».

Без раннего субстрата психологического дистресса те же самые элементы могли бы быть использованы для создания скорее истерических, чем психосоматических симптомов. Забытое воспоминание об отце,

предлагающем ракушку маленькой дочке, которое вкратце содержит в себе все об отцовской прокреативной роли и о первичной сцене, само по себе не могло породить тяжелую психосоматическую регрессию, которая мучила Жоржетту всю ее жизнь. Довербальные означающие раннего детства, еще неспособные к словесной символизации, вместо этого породили серии символических равенств, что Сигал (1957) уподобляет психотическому механизму Мы можем также предположить, что «запретные плоды» были все-таки психически зарегистрированы как «пиктограмма» (Оланье, 1975), или, по терминологии Биона (1963), как «бета-элементы», не трансформированные «альфа»-функционированием отсутствующей матери. В отсутствие словесных представлений в распоряжении псюхе были высоко динамичные, но деструктивные предметные представления (Фрейд, 1915а). Не было «сигнальной тревоги» перед лицом психического конфликта. Сигналы тревоги подавало только предметное представление. Не имея словесного содержания, эти сигналы поднимали по тревоге неконтролируемые бессознательные силы, всякий раз, когда псюхе обнаруживала угрожающую ситуацию (такую, как переживание уничтожения или ощущение убийственной ярости).

На эти немые доэдипальные предупреждения наслоились эдипальные запреты гомосексуального и гетеросексуального характера. Достигнув возможности словесного выражения ко времени эдипального конфликта, они были впоследствии вытеснены, представляя собой потенциальную основу для конструирования невротических симптомов. В результате это отсутствие сильных невротических защит открыло Жоржетту риску соматических взрывов, если она выполнит свое прошлое инцестуозное желание, превратившееся в желание есть «запретные плоды». Как в младенчестве, психическому дистрессу соответствовали только пиктографические предметные представления телесных ощущений. Эти соматические болезни были позднее загружены садистскими фантазиями, повернутыми против нее и ее тела. Через соматизацию любовные и деструктивные детские желания оставались полностью скрытыми от сознания и предсознания. Но, как заметил Фрейд (1923), аффект легко минует слой предсознательного в психическом функционировании. Столкнувшись с глубоко тревожащим аффектом, псюхе Жоржетты посылала только первичные соматопсихические сигналы.