Когда во время раннего структурного развития псюхе установилась связь между угрожающими аффектами и их соматическим выражением, эти патологические соматопсихические связи могут держаться всю жизнь, не давая индивиду никаких других средств, чем соматическая дезорганизация, для реакции на внешние и внутренние напряжения. Из-за цепкой памяти тела, в соединении с отсутствием вербального осмысления, ситуации, нагруженные архаичным аффектом, исключаются из более высокоразвитых форм психического представительства и распознавания аффекта. Парадоксально, но психосоматически недуги, даже угрожающие жизни по своей природе, могут рассматриваться как служащие цели психического выживания.

В случае Жоржетты ее техника выживания требовала от нее удушить все враждебные мысли, возникающие против ее первых объектов любви. Вместо своей психосексуальной истории Жоржетта создавала психобиологическую; ее непризнанные эмоциональные конфликты проявились в серьезной анорексии, которая продолжалась все ее детство и подростковый период, как и «отказ дышать», выраженный в ее астматических приступах, начавшихся с младенчества. К ним добавился немой бунт, результатом которого стала сердечная патология, гинекологические нарушения, язва, отеки и нейродермит. Жоржетта считала, что желанная и страшная фантазия, что может быть «только одно тело на двух человек», была материнским законом. Отказ подчиниться этому закону поколебал бы ее отношения слияния с матерью и повлек бы потерю материнской любви. Только ужас психической смерти смог вынудить Жоржетту ослабить это слияние. Таким образом она находила успокоение в своих телесных страданиях, поскольку они уверяли ее, через телесные ограничения, что ее тело принадлежит ей. Она больше не боялась деструктивных аспектов своего желания слиться с матерью-вселенной, которое угрожало целостности ее физического образа и чувству личной идентичности. Следовательно, можно предположить, йто психосоматические проявления у Жоржетты несли в себе ее глубокую решимость выжить. Ее постоянная соматическая игра на психоаналитической сцене позволила нам расшифровать первичный «язык» тела и перевести эти немые сообщения в психические представительства, которые впервые смогли найти свое словесное выражение. '

Крик кожи

Вторая клиническая иллюстрация может дать нам дальнейшее понимание гипотезы, что психосоматические заболевания представляют собой (среди прочих своих психических функций) защиту от архаичных сексуальных стремлений. Отрывок случая, приведенный ниже, взят из анализа пациента, цитированного в предыдущих работах (МакДугалл, 1978а, 1982). Я много записывала во время анализа Жана-Поля, потому что, во-первых, не понимала хода его мыслей. Далее, меня зачаровывала его речь — очень поэтическая, но не выражающая чувств ясно. Фактически он боялся, что если позволит своим мыслям и эмоциям течь свободно, то сойдет с ума.

Жану-Полю было 39 лет, когда он впервые пришел ко мне. По телефону я сказала ему, что могу проконсультировать его, но у меня нет места в расписании еще год — на тот случай, если он думает о том, чтобы начать анализ. Хорошо выглядящий мужчина, директор небольшого предприятия, он удивил меня тем, что не смотрел в глаза, пока говорил, и все время колебался в выборе слов, чтобы объяснить причины своего обращения за помощью. А так, он казался спокойным и говорил взвешенным тоном, почти без эмоций.

Жан-Поль: Я пришел к вам, потому что я как-то не так живу.

Дж.М. [Я попросила его рассказать мне, как же он живет.]

Жан-Поль: Ну, на работе все хорошо — пока в воздухе не носится враждебность. А тогда меня охватывает странное чувство. У меня дрожат руки. Мне кажется, это вроде паники. Так или иначе, в эти минуты я больше не могу мыслить... даже слова не могу выдавить.

Дж.М. [Словно те его переживания, которые ему было трудно описать, были связаны с его телесным здоровьем, он переключился на эту тему. ]

Жан-Поль: У моих желудочных расстройств долгая история. Мне было двадцать с небольшим, я учился в университете. Жизнь моя была пустынна. Я жил в абсолютном одиночестве, которое, по некоторым причинам, ассоциировал с болью. Хотя мне постоянно было больно, я не думал об этом много... говоря, что если ты жив, то должен ожидать несчастий.

Дж.М. [Позже я узнала, что Жан-Поль 15 лет страдал от тяжелой формы язвы желудка, и ничего с этим не делал, кроме того, что «старался найти положение, в котором удобнее ходить, учиться или есть». В конце концов произошло прободение язвы. Так и не глядя на меня, Жан-Поль снова сменил тему, словно считая свои несчастья наказанием за свою сексуальность.]

Жан-Поль: Моя сексуальная жизнь была одно несчастье. Мастурбация наполняла меня ужасом, из-за страшных предупреждений отца, так что я чувствовал себя грязным, низким, ничтожным. У меня были обрывки отношений с женщинами, но они не вели к настоящей дружбе. Я слишком уставал, чтобы быть с нормальной женщиной. [Долгая пауза] Я встретил мою жену, Надин, в университете, где мы оба изучали политические науки. Мы женаты 12 лет. Все это время она меня критикует, но хуже всего то, что она отвергает меня в сексуальном плане. Надо признать, со мной никому не было бы легко жить.

Дж.М.: Что вы хотите получить от анализа?

Жан-Поль: Ничего у меня в жизни не складывается, как надо. Все мягкое, разноцветное, музыкальное уходит мимо. [Неожиданно посмотрев на меня, кладет руку на сердце.] Все заперто — здесь.

Дж.М.: Здесь? [Повторяю его жест.]

Жан-Поль: Да, это у... ну, как это сказать... [Мучительно ищет слова.] ...у меня сердце рыдает (sanglots dans mon соег). [После короткого молчания, во время которого он рассматривает стены, снова тщательно избегая зрительного контакта, он продолжает тем же бесчувственным голосом.] Проблемы с желудком все повторяются, но с этим ничего не поделаешь. Они у меня 18 лет. Как и кожные аллергии, это то, с чем я должен просто примириться.

Говоря это, Жан-Поль чешет руку, потом делает движение, словно желая дотронуться до половых органов. Он бросает на меня взгляд и говорит: «Ну, когда мы можем начать?» Я повторяю то, что сказала по телефону,— что у меня еще год не будет свободного места. Это его не смущает, и он спрашивает: «А сколько это будет стоить? Я называю свой гонорар. Мельком взглянув на меня, он говорит: «У меня есть друг, который платит за свой анализ меньше». Я предлагаю дать ему адреса аналитиков с более низкой оплатой. Он отвечает оскорбленным тоном: «Нет, спасибо! Ну что ж, увидимся через год?»

К моему удивлению, он резко поднимается. Пока он идет к двери, я предлагаю ему позвонить мне в будущем году, если у него все еще будет желание начать анализ со мной. Он не оглядывается.

Моим первым впечатлением от первого интервью было то, что Жан-Поль страдает от депрессии, но перечитывая свои заметки несколько месяцев спустя, я поняла, что он на самом деле не способен был выразить чувство депрессии словами. Вместо этого он отыскивал конкретный способ сообщить о нем, положив руку на грудь и говоря: «Все заперто — здесь», или создавая сгущенную метафору: «у меня сердце рыдает»,— так, как изъясняются поэты и маленькие дети.

Ровно через год Жан-Поль позвонил мне, спросить, когда же мы начинаем! Позже я поняла, что это было частью его образа действий; сам того не понимая, он наслаждался магической верой в то, что все, чего он хочет, случится само собой. Я была частью этой веры, и потому ему не нужно было сообщать мне о его решении придерживаться нашей договоренности годовалой давности. По прошествии лет нам открылось, что он воспринимал мать, как того, у кого есть полное право на его тело; и сам тоже считал, что имеет всемогущественное право на ее тело. Это убеждение подкреплялось тем, что мать кормила его грудью до четырех лет.

На первом году нашей совместной работы Жан-Поль или молчал, или бранил жену за отсутствие энтузиазма в их сексуальных отношениях. Сны снились ему очень редко, а фантазий вовсе не было. Однако он часто упоминал свою язву и дерматологические проблемы, и я «услышала» эти сообщения, как сновидения, и заинтересовалась, не заняли ли они, и в самом деле, место сновидений и фантазий.