В то время я была довольно молодым аналитиком и мало знала о глубинном значении соматических жалоб моих пациентов. С Жаном-Полем у меня часто возникало чувство, что от меня что-то ускользает, и я стала делать очень много записей. Я также поощряла его к попыткам ухватить чувства и фантазии и поискать связи между ними и соматическими приступами. Невероятно много раз я указывала ему, что он часто страдает от обострения экземы и язвы как раз перед перерывами на период отпуска. Мало-помалу он обнаружил следы давно забытых детских и подростковых попыток справиться со своей всеохватывающей тревогой, относящейся не только к его половым органам и телу, но ко всему чувству идентичности. В безопасности аналитического кабинета он теперь был способен позволить себе погрузиться в неожиданный поток идей; он пытался поймать и описать странные ощущения и восприятия, которые в прошлом, казалось, были насильно изгнаны из его сознания (и потому оказались недоступными в качестве элементов для сновидений). Таким образом он научил меня очень многому в понимании психической экономии, стоящей за психосоматическими явлениями.

Я часто вмешивалась в аналитический процесс с намерением помочь Жану-Полю воспринять способ его психического функционирования: он исключал любую мысль, окрашенную аффектом и отбрасывал любые свободные фантазии. По мере продолжения нашего аналитического путешествия фантазии медленно стали оттеснять соматические сообщения. Через три года интенсивной работы Жан Поль освободился от желудочной патологии — за редкими исключениями, такими как объявление об отпуске. К тому времени как была сделана приведенная ниже запись, мы приближались к пятому году работы.

Отделение, садизм и соматизация

Надвигающееся отделение никогда не вызывало никакой аффективной реакции у Жана-Поля, а вот его желудочные симптомы неизменно снова обострялись. Они были так регулярны, что даже он не мог этого отрицать, и одновременно их сопровождали другие невербальные проявления. Например, Жан Поль никогда не мог запомнить сроков моего отпуска, и были случаи, когда он приходил на сессию в свое обычное время уже после моего отъезда. На этот раз он тщательно записал, что мы заканчиваем год 11 июля, но это не помешало ему на предпоследней сессии заявить, что, к его величайшему сожалению, он будет вынужден пропустить сессию 25 июля! ¹⁵

Жан-Поль: Как нет сессии 25-го? Ах, да! Мадам решила взять отпуск? Уезжаете завтра? Что ж, мне все равно. [Пауза] Если вам интересно, я думаю о своем пенисе. Большой, загорелый, очень хорошо выглядит, я вас уверяю.

Дж.М.: [Здесь Жан-Поль затрагивает тему, которая уже возникала несколько раз — продуманные фантазии о фелляции, в которых я принимаю участие и получаю грандиозное удовольствие. Фантазии никогда не носят генитального характера, ограничиваясь частичными объектами, ртом и пенисом.] Нет ли связи между нашей приближающейся разлукой и этими эротическими фантазиями, соединяющими нас и, возможно, отрицающими разлуку?

Жан-Поль: Полный абсурд! Так вы едете в отпуск? Замечательно! Я был бы чокнутым, если бы беспокоился о такой ерунде. [Пауза] Мой пенис не так хорошо выглядит, как я хвастал... слегка бесформенный и темного цвета. Во время эрекции он выглядит, как шило.

Жан-Поль не может вынести мысли о том, что его мог бы беспокоить перерыв на отпуск. Предлагая мне лестное описание своего пениса, он считает, что сменил тему. Мое вмешательство, с предположением, что эти темы могут быть связаны, воспринимается, как нарциссическая обида. В любом случае, воображаемый обмен между нами слегка сдвинулся к садизму, обнажая противоположную часть его эротической фантазии.

Жан-Поль: Я вижу, как нападаю на ваш рот своим членом. У вас на груди остаются коричневые, ужасные пятна. [Пауза] Руки опять так и прыгают, словно их током дергает. Это раздражает!

Дж.М.: [Образ этого нападения на мое лицо несомненно относится и к моей интерпретации, которую Жан-Поль воспринял как нападение на его фаллический нарциссизм. Физические ощущения в его руках кажутся мне остатком аффекта, который был задавлен и поэтому не мог получить психического представительства.] Можете вы подумать о чем-то, что могло бы сопутствовать этим ощущениям, как от электрического тока, в ваших руках?

Жан-Поль: Вы могли бы разорвать своим ртом мой пенис на части. Господи боже, что я говорю [зажимает ротруками]\

В этих ассоциациях ясно видна трудность Жана-Поля — ему трудно вмещать и прорабатывать амбивалентные чувства, касающиеся его самого или других людей. Его пенис «расщепляется» на два контрастных образа: с одной стороны, его половой орган очаровывает и восхищает, но только чтобы через секунду стать безобразным и опасным. Аналитик в его фантазии вначале эротически восприимчива к его «очень хорошо выглядящему» пенису, а затем с яростью кастрирует, разрывая пенис зубами на части.

В этой фазе анализа Жана-Поля кастрационная тревога могла быть выражена только в догенитальных терминах пениса/груцей и рта/влага-лища, приносящих взаимное удовлетворение и уничтожающих друг друга,— «коричневые, ужасные пятна» предвещают фантазии о фекальном нападении. Частичные объекты не являются ни хорошими, ни плохими, но идеализированными и преследующими. Столкнувшись с первичной формой сексуального обмена, Жан-Поль пользуется не вытеснением, а исключением; весь конфликт просто выкидывается из цепочки символов. Основываясь на предыдущих сессиях, я предчувствовала, что это вызовет или бредовые проекции, или соматизацию.

Жан-Поль: У меня была ужасная боль в желудке последние две недели — и я не хочу об этом говорить. Это так по-детски, что это всегда случается перед отпуском. И вот экзема у меня между пальцев, тоже! Но это от сексуальной фрустрации. Надин меня полностью отвергает в эти дни.

Дж.М.: [Стараясь сделать его соматические проявления более доступными вербальному осмыслению и в надежде предупредить постоянную блокировку аффекта, которая так много изглаживала из психической реальности Жана-Поля и так затрудняла нашу работу, я попыталась связать эти беды с аффективным содержанием фантазии.] Надин и я, мы обе отвергаем вас: она отказывается от сексуальных отношений; я бросаю вас и уезжаю в отпуск, и рву зубами ваш пенис. А вы, вместо того чтобы стать агрессивным, преподносите себя, как больного, беспомощного, полностью неспособного причинить вред.

Жан-Поль: Но у меня нет агрессивных чувств ни к одной из вас. Кроме того, я обожаю женщин!

Дж.М.: Может быть, здесь говорят две разные ваши части: одна, которая обожает женщин, и другая, которая боится их агрессии?

Жан-Поль: Меня расстраивает эта идея... Я чувствую, у меня сжимается что-то в желудке.

Дж.М.: А вы можете вообразить это «что-то» вместо ощущения сжатия?

Жан-Поль: Надин! Когда она не хочет заниматься любовью, я воображаю, что мой пенис — добела раскаленное шило, воткнутое ей в живот. Она извивается, как червяк, и не может освободиться. [Пауза] От этой мысли мне приятно!

Дж.М. [Шило-пенис... кастрирующий рот... нападение, воображаемое в виде шила в животе Надин, и, в следующий момент, «что-то» что сжимается в его собственном животе... путаница внутреннего и внешнего, Я и объекта — все это переполняет мое воображение и возникает неясная мысль, не «желудочное» ли это воображение. Не найдя адекватной интерпретации, я решаю ждать.]

Жан-Поль: Ваше молчание пугает меня. [Пауза] Я думаю о своем страхе перед толпой в День взятия Бастилии: они могут праздновать его, но, я вас уверяю, меня вы не встретите на улицах. Я всегда боюсь, что в толпе дело обернется скверно.

Здесь Жан-Поль дает интересный пример проективной идентификации. Как указывает Бион (1963), этот механизм — архаичная форма мышления. Жан-Поль теперь приписывает анонимной «толпе» свои собственные враждебные чувства, которые он не может ни вместить, ни развить до уровня вербальной мысли. Вместо нападения на «женщину» своим «шилом-пенисом» (возможно, на содержимое ее живота — на «толпу» детей?), Жан-Поль сам находится под угрозой нападения толпы. Его следующая ассоциация подсказывает, что защита, предоставляемая проективной идентификацией, хрупка и склонна ломаться, оставляя за собой соматические ощущения и чувства деперсонализации.