Жан-Поль: Один раз, когда я уходил отсюда, на улице собралась толпа. Я почувствовал головокружение и сказал себе: «Надо что-то быстро вообразить, чтобы суметь перейти через улицу». Тут я подумал о своем пенисе, как он поднимается, сильный и чистый ... как утверждение. [Эта попытка пересилить захлестывающую тревогу через эротизацию напоминает его попытку в начале сессии справиться с невыраженными чувствами по поводу отпуска путем эротизации переноса.] Но эта идея не сработала. Я сразу увидел свой пенис, весь коричневый и страшненький, покрытый болячками. Так что я — был беззащитен. И тут у меня голова раскололась надвое; я чувствовал это. Такой ужас... меня затошнило.

Погрузившись в свой невыразимый конфликт, Жан-Поль, кажется, испытал краткое чувство деперсонализации. «У меня голова раскололась надвое»,— мысль, порожденная первичным процессом мышления, в таком виде она могла появиться в сновидении. Этот сгущеный образ отражает смешение Жаном-Полем себя и других, а также неразделимое слияние либидинозных и деструктивных импульсов. Его сильно загруженная желудочная область предоставляет ему еще одну соматическую метафору, взамен интрапсихических представительств и эмоций: конфликт подает себя, как рвотный позыв.

Возникло искушение представить себе, что деструктивные и каннибальские фантазии Жана-Поля и были причиной его желудочной патологии, но все указывало на противоположный вывод: сама его неспособность позволить себе переживать такие импульсы и проговаривать их оставляла его с «безымянным ужасом» (Бион, 1962), который он не мог ни вместить, ни обдумать. В его язве можно увидеть протосимволиче-ское значение (которое, в результате аналитического процесса, медленно приобретало фантазийное содержание). В то же время, ответ его желудка на психический конфликт также можно понимать, как психосоматическую регрессию на ту раннюю стадию недифференцированного аффекта, при котором гиперфункция желудка стимулируется и эротическим возбуждением, и деструктивной яростью. Я набросала эти начальные заметки, потому что путанный и возбужденный монолог Жана-Поля вызвал у меня потребность внести некий порядок в мое собственное мышление. Во всяком случае, он резко вернул меня к своему дискурсу.

Жан-Поль: Я совсем растерялся теперь — и вот интересно, у вас в голове такая же неразбериха, как у меня?

Дж.М.: И у меня «голова раскололась надвое»?

Жан-Поль: Ха! Это вернее, чем вы думаете. Всю неделю я говорил себе: «Приехали! Снова боли в желудке, и может быть, это серьезно. И экзема тоже! Я еще расскажу ей, как я болен, и что все это из-за нее». Я обещал себе, что вы отправитесь в отпуск, раздираемая виной за то, что так плохо ведете этот анализ!

Дж.М.: [Жан-Поль продолжает подробно развивать свою мысль, о боли и тревоге, которые, он надеется, я буду испытывать в отпуске. Мне приятно видеть, что впервые он реагирует несколько аффективно на наше разделение. Однако, страдать предстоит не ему, а мне.] Так что я могу отправляться в отпуск при условии, что мысленно возьму вас с собой, «раздираемая» изнутри тревогой? Как вы думаете, это поможет вам избавиться от вашей внутренней тревоги, если вы переложите ее на меня?

Жан-Поль: Сука! Господи, что я теперь сказал? [прижимает руки ко рту] Простите... вырвалось, знаете. Вы не сердитесь на меня, я надеюсь? [Пауза] Скажите что-нибудь! Я боюсь!

Дж.М.: Опасных слов? Мыслей, которые могут убить? [Здесь я ссылаюсь на более раннюю сессию, когда он боялся что-либо воображать, в страхе, что так и получится.]

Жан-Поль: А, ... да! Сейчас я не хотел это говорить, но думал... хорошо... о прекрасном детективном рассказе... преступник был душителем. Но он душил только женщин. Возбуждающих желание. Ах, если бы только я был сумасшедшим! Знаете, в удушении есть что-то особенное... это почти ласка. [Пауза] Я пугаю вас?

Дж.М. [Расцветающие фантазии Жана-Поля о насилии и физическом нападении на женщин находятся в таком разительном контрасте с предыдущим заявлением, что он «обожает женщин» и неспособен к агрессивным мыслям о них, что я спрашиваю его, не может ли быть «возбуждающая» идея об удушении женщин таким способом эротического контакта с ними, при котором их опасные стороны остаются под контролем. Это вмешательство ведет к неожиданным свободным ассоциациям, касающимся мастурбациии (никогда прежде не приводившимся), и указывает в направлении препубертатных фантазий о садистском половом акте.]

Жан-Поль: То, что вы сказали, вызывает у меня странное чувство, точнее, напоминает мне: когда мне было около девяти, я душил свой пенис. Больно было ужасно, но и ужасное удовольствие доставляло.

Дж.М. [Так я впервые узнала о попытках Жана-Поля справиться с кастрационной тревогой через изобретение сексуального отклонения, при котором его страх (что его пенис будет «задушен» из-за запретных сексуальных желаний) становился источником возбуждения и удовольствия. Вытесненные фантазии, раскрытые в этой мас-турбаторной активности, начали занимать свое место в цепочке архаичных образов первичной сцены: Пожирающий и кастрирующий рот... душащая вагина с оральными и анальными качествами... отношения «душитель —удушаемый», в которых Жан-Поль душил бы за шею женщину (вместо своего пениса) — и таким образом, через проективную идентификацию и отсутствие различения Я и объекта, ухитрился бы приблизиться эротически, и в то же время под контролем, к опасной женщине и пугающему импульсу.]

Жан-Поль: Скажите что-нибудь! Честно говоря, я думаю, что вы сегодня не очень-то ко мне расположены.

Дж.М.: Женщина-сука с половым органом, который душит? Жан-Поль: Это важная мысль! [Все его тело, напряженное и закостеневшее последние десять минут, заметно расслабляется, появляются новые ассоциации, несущие классический символ опасных женских гениталий.] То, что вы сейчас сказали, заставило меня вспомнить, как я боюсь пауков. Я их ненавижу. У меня в кабинете как-то появился один, на потолке. Я окаменел от страха., не мог ни слова понять, что мне секретарша говорит.

Женщина-паук, пожирающая и душащая, парализующая жертву, теперь ясно была видна за «обожаемым» образом. В бессознательной фантазии Жана-Поля сексуальные отношения представляли собой дуэль, в которой ему противостоял ужасный противник: он встречался один на один с архаичным материнским образом, без всякого фаллического символического отцовского объекта, с которым можно было бы идентифицироваться или искать у него защиты. Может быть, Жан-Поль должен был «приручать» свои сексуальные объекты, всячески их соблазняя? Или главенствовать над ними через фантазии о садистском нападении?

Затем Жан-Поль привел ряд воспоминаний о пауках. Маленьким мальчиком он обожал насекомых, особенно пауков и играл с ними часами. Это время, в латентном и раннем пубертатном возрасте, совпадало с периодом его изобретения душить свой пенис. Рассказывая, он неожиданно понял свои противоречивые чувства к паукам: любимые спутники его детства теперь стали источником фобийной тревоги. После этой сессии я снова отметила, что объекты деятельности, которые были сильно загружены запретными эротическими и садистскими значениями в детстве, должны быть контркатектированы (противозагружены) во взрослом возрасте, и что решение этого конфликта может принять разные формы, от невроза до психоза и до психосоматики.

Жан-Поль: Как это я вышел на этих пауков?

Дж.М.: Через женщину-паука, которая сегодня не очень-то к вам расположена?

Жан-Поль: Ужас! Я получил картину моего секса положительно искалеченную вами. [Пауза] Когда я хочу заняться любовью, а Надин мне отказывает, у меня возникает крапивница вокруг гениталий.

Дж.М.: Как будто вы заменяете крапивницей занятия любовью? О чем вас заставляет подумать крапивница?

Жан-Поль: Фу! Муравьи, черви, все эти, которые везде пробираются. Кошмар. От одного разговора об этом у меня уже везде чешется. Когда Надин отказывается от секса день за днем, именно так я себя и чувствую, словно покрыт насекомыми. Зудит во всех местах, даже где нет крапивницы. Волосы становятся сальными и прилипают к голове. Я чувствую себя грязным и все время должен принимать душ.