Дж.М.: Так, как вы видите меня сейчас?

Жан-Поль: Да, точно так! У меня разрушительный взгляд. Господи, зачем я так делаю? В чем я вас упрекаю?... Нашел!... Ваши интерпретации! Я ненавижу их, особенно если чувствую, что они важны и полезны мне. [Пауза] Я не могу вынести, когда вы о чем-то успеваете первой подумать.

Дж.М.: Словно вы боитесь быть в зависимости от меня? Как будто у меня может быть что-то нужное вам?

Жан-Поль: Точно! Особенно если это что-то, о чем я мог бы подумать сам. В такие минуты я готов разорвать вас на куски.

Дж.М.: [Вспомнив, что Жана-Поля кормили грудью чуть не до четырех лет.] Как голодный маленький мальчик, который мог быть в ярости, оттого что должен зависеть от матери, от ее грудей, чтобы быть сытым? Мог бы он от этого захотеть — «разорвать их на куски»?

Жан-Поль Вы знаете, я думаю, что это очень верно. И я ненавижу вас за это! Вот дерьмо, почему я должен нуждаться в вас?

Дж.М. [Далее на сессии Жан-Поль опять возвращается к его образу моего разбитого лица.]

Жан-Поль О-ля-ля! Теперь это вы — тот, кто все это получил. Но я не должен даже думать о таких вещах, или вы действительно можете заболеть. Вы знаете, я ужасно боюсь таких мыслей.

Дж.М. Боитесь, что ваши фантазии могут оказаться волшебными и исполнятся сами собой?

Жан-Поль Вот вы опять! Ну хорошо, давайте нырнем. Почему это так ужасно — вообразить вас с черными кратерами на месте сосков, в любом случае? [мотает головой из стороны в сторону] Я знаю почему! Потому что для меня груди — самая красивая, мягкая и чувствительная часть женского тела. Я просто не могу вынести вида, как я сам нападаю на них.

Дж.М. [Его голос дрожит, и он, видимо, на грани слез. Это можно рассматривать как приближение к «депрессивной позиции», согласно определению Мелани Кляйн (1957).]

Жан-Поль: Я чувствую себя так, словно я всех разрушаю. Надин... мать... Я смотрю на них и вижу, что они выглядят гротескно-бесформенными, старыми. Но с вами — хуже всего. Вам я назначаю смерть. Это правда страшно. [Долгая пауза] Я действительно больше ничего не понимаю. Почему все эротическое неизменно полно ужаса для меня? Я хочу заниматься любовью, а вместо этого воображаю сцены пыток. Ой! У меня начинаются ужасные боли в желудке! Я твердею всем телом, напрягаю всё внутренности, чтобы предотвратить такие ужасные мысли. Если я напрягусь как следует, может быть, они и не придут мне в голову. Но это бред. Что ужасного в этих мыслях, все-таки?

Дж.М. [Исследуя свою идею, Жан-Поль постепенно замечает, что его острая боль в желудке исчезла. Он удивлен этим «чудом» и начинает сомневаться в способе, которым он использует свое тело, чтобы не думать.]

Жан-Поль: Но это значило бы полную неразбериху, если позволять какой угодно мысли овладеть мной. Дезорганизация... болезнь! Я этого не вынесу! ... Я сойду с ума.

Глаза нападения

В последовавшие за только что описаной сессией недели у Жана-Поля продолжали возникать неожиданные «видения» и псевдовосприятия, но он теперь мог анализировать их более глубоко и с меньшим страхом, что он сходит с ума. Следующий отрывок иллюстрирует постепенную невротизацию его конфликтов.

На какое-то время Жан-Поль стал замечать «слепые пятна» в своем поле зрения; его озабоченность этим явлением, которое он называл «скотомой» достигла ипохондрических размеров. После визита к офтальмологу он сообщил, что ничего плохого с его глазами нет вообще: «Я просто вижу все не так, как надо».

Важное изменение отражено в этом замечании: впервые Жан-Поль использовал свои телесные образы метафорически. Это значит, он начал «десоматизировать» свое самовосприятие. У него все еще были псевдовосприятия, но теперь он подвергал их сомнению. Далее, он сообщил на сессии, что разговаривал на работе с женщиной, которая привлекала его сексуально. Рассказывая о ней, он называл ее «молодой матерью». Следующая выдержка из сессии дает необычный пример внезапного вытеснения во время самой аналитической работы.

Жан-Поль: Я не могу перестать думать о ее грудях и ее хрупкости. Я должен быть осторожен в своих мыслях о ее... э-э-э... да, о чем это я?

Смешно, но я совсем утратил нить мыслей. Пустота. Как будто стою перед белой стеной. Милостивый боже! Опять моя скотома!

Дж.М.: [Неожиданное вытеснение повело за собой возобновление истерических проявлений!] О чем вы думали как раз перед тем, как возникла скотома? Когда вы сказали, что чувствуете себя, как будто стоите перед белой стеной?

Жан-Поль: Не имею ни малейшего понятия. Даже не помню, о чем говорил.

Дж.М.: Молодая мать, которая кажется такой хрупкой...

Жан-Поль: О ля-ля! Неужели я осмелился позволить себе хоть что-то думать о ней? Хорошо, я видел, как раздеваю ее и кусаю ее груди, и я стал с яростью заниматься с ней любовью, как помешанный, и я содо-мировал ее и ел ее испражнения... Послушайте, я не могу этого! Если я буду следовать вашей системе и говорить все, что приходит мне в голову, я прямехонько рехнусь. Царица небесная, скотома пропала!

Архаичная истерия и ее трансформации

Такие симптомы, как «скотома» Жана-Поля, можно вполне описывать как первичную форму истерии — защиту против догенитальных желаний, которые, скорее, остаются запертыми и закапсулированными, чем разворачиваются в фантазии, чтобы впоследствии подвергнуться вытеснению. «Черные кратеры в грудях» появляются, чтобы трансформироваться в «слепые пятна» в глазах Жана-Поля. Однако, в вышеупомянутой сессии Жан-Поль больше не встречается с кошмаром безымянного ужаса. Он теперь способен найти слова и психические представительства, подходящие для выражения своих болезненных аффективных состояний. Эти впервые идентифицированные состояния начинают отражать обычные инфантильные сексуальные теории, с сопровождающими их догенитальными импульсами. Во время последующих сессий я заметила, что у Жана-Поля часто появляется «скотома», когда он злится или переполнен яростными эротическими фантазиями.

Жан-Поль: Скотома тревожит меня. Я уверен, что это способ не видеть, то есть, не знать чего-то, но неприятность в том, что я не знаю, чего! В такие минуты меня переполняют жуткие мучения, безумный первобытный страх, который сваливается на меня, особенно после занятий любовью — я тогда просто не могу смотреть на женщину. Она становится вампиром.

Дж.М.: И все-таки, это у вас были фантазии о поедании женщины, которая привлекала вас сексуально — молодая мать; вы хотели съесть ее груди и ее экскременты. Не думаете ли вы, что пугающие и деструктивные стороны ваших собственных фантазий могли заставить вас бояться, что женщина собирается высосать кровь у вас?

Жан-Поль: О, я этого не знаю! [Пауза]. Боже всемогущий! Меня трясет, стоит только подумать об этом... как раз так трясет, как теперь, когда я занимаюсь любовью... или даже думаю о том, чтобы заняться любовью. [Пауза]. Я опять думаю об этом фильме Поланского о вампирах и о той сцене, где мужчина уносит красивую девушку. Нате вам! Вампир-то мужчина!

Дж.М.: Так вампир-то это вы!

Жан-Поль: [Смеется от удивления и удовольствия.] Конечно, это я!! Как это я никогда не думал об этом? Я уверен что это связано с моей сексуальностью.

Дж.М.: [Жан-Поль наконец осознает, что в его ребяческом представлении занятия любовью были эквивалентны разрушению партнера или партнером.]

Жан-Поль: Почему все эротическое удовольствие для меня превращается в отраву? Я вижу эти черные дыры в грудях опять — как мертвые дыры, словно груди искусали шершни. Да, вот это что — ядовитые укусы в соски. [Долгая пауза] Я думаю, что всегда связывал эротизм со смертью. Недавно я побоялся заниматься любовью с Надин. Передо мной возник образ этих дыр от шершней, и неожиданно у меня пропала эрекция. Я хочу сказать, я не мог заниматься любовью с этой мертвой дырой!