Дж.М.: [Жан-Поль дает дальнейшие свидетельства того, что он теперь конструирует невротические симптомы вместо психотических: на этот раз — форму временной импотенции; проблема, которой он не испытывал, когда его сексуальная жизнь была значительно более механичной и безэмоциональной, чем теперь.] Как будто вы хотели избежать того, чтобы стать шершнем, который нападает на груди или улетает в мертвую дыру?

Жан-Поль: Именно! Я и есть шершень. Это я опасен; даже мои глаза могут разрушать. Вампир — вот теперь мой образ отца и часть меня тоже.

Так мы добрались до начала эдипального анализа Жана-Поля. Его психосоматика, прежде недоступная словесной мысли, постепенно стала анализируемым психоневрозом.

Анализ продолжался десять лет. Со времени его окончания пролетело много лет. Жан-Поль давал о себе знать, и несколько раз говорил мне, среди прочего, что его язва желудка и кожная аллергия больше не возвращались.

Истинной болезнью Жана-Поля была не язва желудка или нейродерматит, а его глубокий раскол между псюхе и сомой, между его вербальным повседневным Собственным Я и его эмоциональным Я; раскол, который был выстроен, чтобы не дать всплыть глубинной боли и психотическому ужасу, а также архаичной сексуальной фантазии. Его психика посылала только первичные сообщения об этих опасностях, но анализ продолжался, и постепенно его «бредовое» тело, с расстроенными соматическими функциями, становилось символическим, психосоматическим единством, которое позволяло ему соприкасаться со своей внутренней жизнью, продолжая осознавать воздействие на него внешнего мира. Бессвязные соматические сообщения были переведены в психические представительства, и силы жизни в нем искали новых путей выражения. Его отношения с детьми радикально изменились, а любовная жизнь стала богаче и много приятнее. Эрос в конце концов торжествовал над деструктивными и смертоподобными факторами, которые до анализа наполняли его жизнь и хозяйничали в ней.

От «био-логики» к «психо-логике»

Как же биологическое тело в конце концов становится психологическим — интегрированным телесным образом, который может быть назван, эрогенно загружен и когнитивно исследован?

С начала соматопсихической жизни, существуют двойные послания, которыми обмениваются псюхе и сома. Как об этом сказал Фрейд, сома «навязывает псюхе потребность в работе» посредством того, что он назвал ее «представительствами». Эти представительства или послания сообщают о состояниях потребности в чем-то, требуют удовлетворения. В ответ псюхе посылает телу сообщения, обычно исходящие из конфликтных переживаний, поскольку никаких приемлемых решений в ответ на соматическое послания еще не найдено. Сома, в свою очередь, должна отвечать на это эмоциональное послание. И так далее. Конечно, физические и психические потребности еще не разделены у крошечного ребенка. У взрослого, однако, такое разделение уже достигнуто.¹⁷ Отрывки из анализа Жана-Поля открывают нам, что он часто путал соматические и психические переживания, трактуя их как одну и ту же вещь.

Не считая опыта телесного страдания (он может быть даже полностью исключен из сознательного признания), ясно, что тело, в котором мы живем, тело, о котором мы отдаем себе сознательный отчет,— это в значительной степени психологический конструкт. Те аспекты тела и его соматического функционирования, которые не достигают психического представительства, не существуют для нас. То же самое верно и для эмоций. Аффекты — наиболее привилегированные связи между сомой и псюхе; любое радикальное прерывание этих связей усиливает не только возможность патологии характера, но и психосоматическую уязвимость.

В итоге психосоматические симптомы выражают форму первичного языка тела, протоязыка, который предназначен для сообщения посланий во внешний мир в начале жизни человека. (Термин сообщение уместен в той степени, в которой существует образ «другого», наделенного способностью расшифровывать этот протоязык и отвечать на него.) Психоаналитику важно понимать, что, по мере продвижения анализа, этот протоязык с его протосимволизмом начинает использоваться как символический язык, так что границы между «чисто психосоматическими» и «чисто истерическими» проявлениями в конце концов становятся все менее отчетливыми (Сакс, 1985). Под влиянием аналитического путешествия все анализанты научаются воспринимать свои соматические симптомы как сообщения, обращать на них внимание и пытаться идентифицировать внутреннее или внешнее давление, которое и вызвало их, и таким образом наделять их метафорическим смыслом и значением. Многие пациенты будут использовать соматический симптом, как зародыш, вокруг которого надо построить защитную невротическую стену. Таким способом, немые соматические сообщения вторично приобретают символический статус. Впоследствии, эти послания пригодны для прямого сообщения внутреннему и внешнему миру, через язык невроза, поддающийся расшифровке.

Помимо этого невротического «заслона», который часто уже есть до начала анализа, психосоматические проявления во многом похожи на процессы сновидения. Фрейд считал, что на службе у сновидения находится регрессивный способ выражения архаичного характера. Я часто говорила о психосоматических расстройствах, как о «снах, которые не снятся». Не можем ли мы рассматривать множество психосоматических выражений как регрессивную и архаичную форму сообщений, первичный язык тела, на передачу которого запрограммирована нервная система? Задача аналитика — создание (совместно с анализантом) словаря для перевода этой био-логики в психо-логику, что позволит архаичному, психосоматически выражающемуся телу наконец стать символическим.

Часть IV

ОТКЛОНЕНИЯ

ЖЕЛАНИЯ

Г лава 1 О

Неосексуальные решения

Ия стал считать себя эстетом. А здесь — самоуверенный, как литературный критик — провозглашаю истинным свое убеждение в том, что здание эротического возбуждения, в каждом своем кирпичике, такое же хрупкое, сложное, вдохновенное, глубокое, приливно-отливное, восхитительное, устрашающее, проблемное, пропитанное бессознательным и отмеченное гениальностью, как творение сновидения или искусства.

Роберт Столлер

В 1984 году меня пригласили представить на Конгрессе Международной Психоаналитической Ассоциации в Гамбурге (Германия) доклад на тему «идентификаций и извращений, преимущественно с точки зрения клиники» (МакДугалл, 1986а). Первой моей мыслью было, что клинический подход позволит мне избежать сложностей, связанных с определением, что же является, а что не является извращенным в человеческой сексуальности. Однако мое успокоение было недолгим. Приняв во внимание, какой клинический материал подошел бы для доклада, я поняла, что провести более-менее ясное различие между «теоретическим» и «клиническим» психоанализом можно только искусственно. Клинические экскурсы ничего не доказывают. Они всего лишь служат иллюстрацией теоретической концепции. К тому же, теоретические достижения являются плодом обобщения бесчисленных клинических случаев, которые заставляли нас признаться, что мы в тупике, и подвергнуть сомнению уже существующие концепции. Более того, существует постоянный риск того, что наши теоретические убеждения настолько чрезмерны в своем влиянии на нашу технику, что наши анализанты иногда вынуждены использовать большую часть своего аналитического процесса лишь для того, чтобы подтвердить теоретические ожидания своих аналитиков! По всем этим причинам я почувствовала себя обязанной четко сформулировать то, что я понимаю под термином «сексуальное извращение».