...Неизбежен вывод, что предрасположенность к извращению является врожденной и всеобщей предрасположенностью человеческого сексуального инстинкта, и нормальное сексуальное поведение развивается из нее.

Зигмунд Фрейд

В этой главе исследуется психическая экономия заново изобретенных сексуальностей, в том случае, когда они выполняют функцию наркотика. Подчеркивая, что объекты потребности являются врожденными, тогда как объекты желания — созданными, Фрейд предполагал, что сексуальные влечения аналитически происходят из потребностей самосохранения. Следовательно, сначала они должны быть отчуждены от исходного внешнего объекта и найти аутоэротическое удовлетворение прежде достижения стадии «объектного выбора» (Фрейд, 1905). Другими словами, изначальный эротический акт — не сосание груди, а сосание большого пальца.

Когда сексуальность продолжает функционировать как анаклитиче-ская активность (то есть, когда человек должен использовать другого человека в том же качестве, в каком он использовал в младенчестве мать), сексуальные отношения остаются привязанными к внешнему объекту, и при этом не связаны с самыми существенными интроектами, возможно потому, что они отсутствуют во внутреннем мире, сильно повреждены или слишком угрожающие. Такая «приклеенная» (адгезивная) привязанность к объекту предохраняет личность от идентификации с этими интроектами, но тем самым препятствует сохранению устойчивых сексуальных отношений, связанных с чувством любви, или пресекает любую попытку их установить. Отсутствие устойчивой интроективной констелляции, кроме того, делает личность неспособной поддержать себя и позаботиться о себе в стрессовых ситуациях. Неспособность найти успокоение в идентификации с материнской и отцовской функцией ухаживания не обязательно влияет на осознание родовой идентичности, но часто не позволяет интегрировать структурирующие эдипаль-ные идентификации. И вместо них начинают преобладать нарциссиче-ские потребности и страхи. Когда сексуальное желание вызывает ужас, это отсутствие главных интроектов оставляет, так сказать, полную пустоту для создания сексуально наркотического разрешения психического конфликта и душевной боли. Когда родительские интроекты «достаточно хороши», личность может найти скорее невротические, чем наркотические или отклоняющиеся решения сексуальных конфликтов. (В невротических решениях сексуальное удовольствие стеснено такими проблемами, как импотенция, преждевременная эякуляция, вагинальная фригидность или нечувствительность клитора.)

К понятию неосексуальностей я бы добавила и понятие «неопотребностей», в которых сексуальный объект, частичный объект или практика неотступно ищется, как своего рода наркотик. Такая личность прибегает к помощи или только неодушевленных эротически загруженных объектов (хлыст, наручники, обувь и т. п.), или к «наркотическому» сохранению партнеров, которые рискуют оказаться в роли неодушевленных или взаимозаменяемых объектов. Перед дальнейшим продолжением нашего исследования наркотической сексуальности давайте рассмотрим природу наркотического поведения в целом.

Что составляет наркотическую привычку?

Происхождение термина «наркотическая привычка» (addiction) восходит к рабской зависимости. Хотя наркоман может чувствовать себя порабощенным табаком, алкоголем, пищей, наркотиками, психотропными препаратами или другими людьми, эти объекты далеки от того, чтобы быть для него «паразитами». Напротив, объект наркотической привычки переживается как «хороший» по существу; иногда он даже становится единственным занятием, которое, кажется, придает смысл жизни человека. Психическая экономия, лежащая в основе наркотического поведения, предназначена для того, чтобы рассеивать чувства тревоги, гнева, вины, подавленности или любого другого состояния аффекта, которое вызывает невыносимое психическое напряжение. Это напряжение может также включать в себя приятные аффекты, но они вызывают чувства возбуждения или оживления, которые ощущаются запретными или даже опасными. (Про алкоголика говорят, что он всегда опаздывает на похороны и на свадьбы!) Однажды созданный или обнаруженный, источник наркотического состояния или действия должен быть всегда под рукой для ослабления этих эмоциональных переживаний, пусть даже ненадолго, когда бы это ни требовалось.

Между прочим, хорошо бы нам вспомнить самих себя: все мы склонны позволять себе наркотическое поведение в тех случаях, когда события не укладываются в наши обычные способы разрешения стрессовой ситуации настолько сильно, что мы неспособны сдерживаться и конструктивно их обдумывать. В такие моменты мы склонны есть, курить или пить больше обычного, принимать лекарства, ввязываться в мимолетные приключения и т. п., чтобы как можно быстрее убежать от болезненной аффективной ситуации.

Впервые я заинтересовалась психической экономией, лежащей в основе наркотического поведения, когда лечила мать маленького мальчика, который был психотиком (МакДугалл и Лебовичи, 1960). Анализ Сэмми был прерван предложением отправить его в Ортогенетическую школу в Чикаго, и тогда его мать спросила, не могла бы теперь она прийти поговорить о своих проблемах. Она была уже почти алкоголичкой и хотела понять, почему ей так часто нужно выпить виски. Я до сих пор помню мое удивление, когда она пыталась объяснить обстоятельства, сопутствующие ее непреодолимой тяге к выпивке. «Иногда я не знаю, то ли мне грустно, то ли я зла или голодна, или хочу секса — поэтому я начинаю пить». Хотя это, возможно, и кажется самоочевидным, но таков был мой первый шаг к пониманию, что одной из целей наркотического поведения является избавление от чувств!

Мое понимание сильно продвинулось, когда я сама решила бросить курить, и при этом «столкнулась лицом к лицу» с тем давлением, которое оказывала на меня моя собственная пагубная привычка. Я обнаружила, что хваталась за сигарету всякий раз, когда мне нужно было выполнить неприятную задачу, когда я была счастлива или возбуждена, грустна или тревожна, после обеда или перед завтраком. Фактически я осознала, что создаю дымовую завесу над большей частью своих аффективных состояний, тем самым нейтрализуя или рассеивая значимую часть моего внутреннего мира. Я была ошарашена этим открытием и дала себе обещание использовать свое озарение в попытке понять психическую структуру наркотического поведения.

Готовясь к своей первой лекции по этому вопросу в Парижском Психоаналитическом Обществе, я обнаружила, что во французском языке нет слов, соответствующих английским «addict» (наркотически зависимый от чего-либо человек) и «addictive» (наркотический). «Да их нет даже в «Робере», нашем самом новейшем словаре!» — сказал мой добрый друг и высоко образованный коллега Ж.Б.Понталис. Поэтому первой моей задачей было принятие освященного веками французского эквивалента «toxicomanie», который литературно переводится как «безумное пристрастие к яду». Я объяснила, что погоня за «ядовитым» объектом не является сознательным желанием отравиться; напротив, человек лействует под обаянием иллюзии, что он совершает то, что помогает ему в трудностях повседневной жизни. Затем я предложила английский эквивалент, обращаясь к моему этимологическому аргументу. (С тех пор слово addiction стало обычным в психоаналитических текстах во Франции, хотя «toxicomanie» все еще сохраняется как термин в психиатрической диагностике, где существуют строгие определения.) Я закончила свою лекцию, обозначив важные вопросы, которые, на мой взгляд, остались без ответа: «Почему мы не выбираем менее ядовитые средства, чтобы справиться с эмоциональным переживанием? И каковы источники наркотических решений в случае душевной боли?»

Истоки наркотической экономии

Ранние отношения матери и ребенка могут быть решающими в формировании основ некоторых моделей психического функционирования. «Достаточно хорошая» мать — в винникоттовском смысле (1951) — переживает чувство слияния со своим ребенком в первые недели его жизни. Однако, как отметил Винникотт, если это отношение слияния продолжает существовать и в дальнейшем, оно становится патологическим, превращается в преследование младенца. Находясь в состоянии полной зависимости от матери в младенчестве, детг имеют склонность приспосабливаться к чему бы то ни было, спроецированному на них. Двигательная активность младенца, его эмоциональная живость, смышленость, чувствительность и телесная эрогенность могут развиваться только до той степени, до которой сама мать позитивно загружает эти аспекты. Она так же легко может тормозить нарциссическое усиление этих аспектов в соматопсихической структуре своего младенца, если ее ребенок служит для смягчения переживаний по поводу неосуществленной потребности в ее собственном внутреннем мире.