Эта модель мать-младенец затем влияет на развитие переходного феномена (переходная деятельность и/или объекты) и порождает у ребенка страх перед развитием собственных психических ресурсов, позволяющих справляться с напряжением самому. Развитие того, что Винникотт (1951) обозначил как «способность быть одному» (то есть, «одному» даже, когда мать рядом), подвергается опасности: ребенок постоянно ищет материнского присутствия, чтобы справиться с любым аффективным переживанием, независимо от того, происходит ли оно из внутреннего психологического конфликта или из столкновения с внешней средой. Из-за своей собственной тревожности или бессознательных страхов и желаний мать потенциально способна исподволь внушать своему младенцу то, что может быть определено как наркотическое отношение к ее присутствию и ее функциям по уходу за ним. В определенном смысле, мать и сама находится в состоянии «зависимости» от своего ребенка.

Следовательно, существует потенциальный риск того, что маленькому ребенку не удастся сформировать интрапсихическое представительство заботящейся материнской (а позднее и отцовской) фигуры, выполняющей функции, включающие в себя способность выдерживать душевную боль или состояния перевозбуждения и умение обращаться с ними. Неспособный идентифицироваться с таким интрапси-хическим представительством, ребенок остается неспособным к самоуспокоению и заботе о себе в моменты внутреннего и внешнего напряжения. Ответ на отсутствие интроектов заботы о себе взрослый неизбежно пробует найти во внешнем мире, так же, как это происходило в раннем детстве (Кристал, 1978). В этом отношении наркотики, пища, алкоголь, табак и т, п. оказываются объектами, которые можно использовать для смягчения болезненных душевных состояний: они исполняют функцию матери, которую взрослый не способен выполнить сам для себя. Эти наркотические объекты занимают место переходных объектов детства, которые воплощают материнское окружение и в то же время освобождают ребенка от полной зависимости от материнского присутствия. Однако, в отличие от переходных, наркотические объекты обязательно терпят неудачу, потому что они являются скорее соматическими, чем психологическими попытками справиться с отсутствием матери, и потому обеспечивают только временное облегчение. По этой причине в более ранних работах (МакДугалл, 1982) я рассматривала наркотические объекты скорее как «преходящие» (временные), чем как «переходные».

Чего достигают неопотребности?

Итак, наркотическое решение является попыткой самолечения при столкновении с угрожающими психическими состояниями. Эти психические состояния делятся на три категории, которые определяют, какую «работу» наркотическое решение должно выполнить, и дают некое указание на тяжесть наркотической склонности:

— Попытка предотвратить невротическую тревогу (конфликт вокруг взрослых прав на сексуальные и любовные отношения, а также на нарциссическое удовольствие в работе и социальных отношениях);

— Попытка побороть состояния сильной тревоги (часто параноидной природы) или депрессии (сопровождаемые чувствами внутренней смерти);

— Бегство от психотической тревоги (такой, как страх телесной или психической фрагментации; глобальный ужас перед столкновением с пустотой, в которой подвергается опасности само чувство личной идентичности).

Очевидно, что депривация в мире интрапсихических объектных представительств не может быть восстановлена при помощи сущностей или объектов, встречающихся во внешнем мире, отсюда — компульсивность обращения к наркотическому объекту. Если же психоаналитическое лечение кажется несоответствующим или противопоказанным (что иногда случается), мы должны признать, что для некоторых наркотических привычек (например, алкоголизма) важную терапевтическую функцию могут выполнять такие организации, как Общество Анонимных Алкоголиков, обеспечивая заботящееся окружение для каждого своего члена, создавая, так сказать, новую семейную атмосферу, с более адекватной материнской заботой, чем это было доступно в прошлом.

Наркотические привычки и вызывающее поведение

Вдобавок к безнадежной потребности разрядить непереносимое давление аффектов, все формы сильных наркотических привычек стремятся восстановить разрушенный образ «Я», что неизменно включает в себя попытку установить связь с родительскими фигурами прошлого (иногда проецируемыми на общество в целом). Это тройной вызов:

1. Это вызов внутреннему материнскому объекту (который ощущается, как отсутствующий или мало способный успокоить беспокойного внутреннего ребенка). Наркотический эрзац всегда будет доступен как замена недостающих материнских функций. (В сущности, это послание: «Ты никогда не сможешь бросить меня; с этого момента я управляю тобой\»).

2. Это вызов внутреннему отцу, который, согласно убеждению сына (дочери), не смог выполнить своих отцовских функций и потому был изгнан. Эта установка обычно проецируется на общество («Мне плевать, что вы думаете обо мне или моих действиях,— идите к черту!»).

3. Наконец, это вызов самой смерти, принимающий две формы. Первая — состояние всемогущества («Меня ничего не касается, смерть — удел других людей»). Затем, когда эта грандиозная форма защиты рушится и становится невозможно более отрицать чувство внутренней неодушевленности, возникает уступка зову смерти («Возможно, следующий раз я хвачу через край — и что? — кого это волнует?»).

Наркотический объект

«Выбор» наркотического объекта редко является вопросом случая. Каждое избранное действие или объект имеет тенденцию соответствовать конкретным периодам развития, на которых интеграция помогающих, заботящихся интроектов потерпела неудачу. К тому же выбранный объект обнаруживает поиск «идеального состояния», которого человек надеется достичь путем использования желанного вещества, личности или действия: состояния изобилия, экзальтации, могущества, отсутствия боли, нирваны и т. д. Любой, кто работал с наркоманами, знает, что практически бесполезно предлагать им заменить объект своей пагубной привычки на другой — менее губительный. Например, если предложить наркоману, употребляющему героин, заменить его на переедание, это вызовет только удивление и еще большее отчуждение, вызванное ощущением, что его абсолютно не понимают.

Как уже отмечалось, объекты наркотических привычек не ограничиваются вещами; другие люди также могут служить этой цели. Существуют люди, которые «питаются» другими, как объектами нарциссиче-ской потребности, когда они сталкиваются с угрожающими аффективными переживаниями (обычно депрессивной природы), с которыми они неспособны совладать или обдумать их самостоятельно. Отношения, установленные по такой причине, часто строятся на требовательной зависимости и инфантильном чувстве беспомощности. Другие находят отношения, в которых можно установить агрессивные взаимодействия, постоянно провоцируя склоки. Под такими стычками часто скрывается параноидное измерение личности. Действительно, агрессивное взаимодействие служит (на какое-то мгновение) защитой от страха преследования. Некоторые используют своих сексуальных партнеров как некое устройство для снятия напряжения, причем сам партнер при этом может не играть никакого значения.

Наркотический аспект человеческой сексуальности, независимо от ее контекста — гетеросексуального, гомосексуального или аутоэротического, можно также концептуализировать, как очерченные выше нарушения интернализации родительских функций, в частности, внешней материнской: беспомощный младенец воспринимал мать как неспособную смягчить его физическое или психологическое страдание. В этом случае сексуальные отношения могут стать драматическим и компульсивным способом предохранения от распада нарциссического образа Собственного Я. Тогда половой акт используется не только для разрядки аффективной перегрузки и восстановления поврежденного нарциссического образа собственной родовой идентичности, но и для того, чтобы не обращать против себя или интернализованных родительских представительств инфантильную ярость. Таким образом, использование сексуальности как наркотика становится необходимым для временного освобождения от чувства ярости, а также для обезболивания, хотя бы временного, кастрированного образа «Я», угрожающей потери границ эго или чувств внутренней омертвелости. В этом отношении партнеры и сексуальные сценарии становятся вместилищами опасных и поврежденных частей наркотически зависимой личности, которые затем можно иллюзорным способом полностью подчинить, путем достижения эротического контроля над партнером, или — через игру в господство в рамках сексуального сценария. В то же время партнеры становятся заменой недостающих или ущербных родительских интроектов, и используются для восстановления хрупкого сексуального образа, созданного ребенком в прошлом, из негативных родительских сообщений. Наркотическое разрешение от психической боли снова обнаруживает свою двойную нарциссическую цель: восстановить поврежденное «Я» и одновременно поддержать иллюзию всемогущего контроля через обращение к наркотической привычке.