Дж.М.: Может быть потому, что я — женщина и английская сука?

Джейсон: Правда, ваш акцент напоминает мне мою мать, но в вас есть и кое-что другое. Вы заставляете меня чувствовать, что я существую. [К моему удивлению, его глаза наполняются слезами.]

Хоть я и была хорошо подготовлена к тому, что ожидает меня в переносе, все-таки меня поразили такие ранние его проявления. Во время первой сессии на кушетке Джейсон обращался ко мне «Джойс» (что совершенно не принято во Франции), а также «на ты» (tu), что позволительно в семье, по отношению к близким друзьям, детям и собакам. Время от времени мне предстояло побывать ими всеми! На протяжении всего анализа я всегда обращалась к Джейсону, используя формальное «вы» (vous). Его способ нападения на рамки анализа привел ко многим интерпретациям по поводу его нарциссической хрупкости и потребности быть соблазнителем. Вдобавок к путанице формального и неформального, Джейсон часто обращался ко мне, пользуясь своим именем, а также использовал мое имя, говоря о себе: «Вчера после сессии меня снова обуял ужас на твоей улице; все мне угрожали. Но я сказал себе: «Теперь, Джойс, ты знаешь, что ты всего лишь наделяешь этих людей своей собственной яростью. Они не хотят тебя обидеть».

И хотя я сосредоточусь в основном на психической экономии, лежащей в основе эротических изобретений Джейсона, в его анализе было много и других измерений, наводящих на размышление. Особенно необходимо здесь привести одну деталь из общей картины внутреннего мира Джейсона. Ребенком он, видимо, сильно страдал от некоторых психотических проявлений, длившихся около года. Он слышал голоса, приказывающие ему делать оскорбительные замечания в адрес друзей семьи, особенно — подруг матери. Подчинение голосам приводило к регулярным взбучкам от отца, которые только усиливались, когда маленький мальчик протестовал, говоря, что это не он виноват, а голоса. Я предполагаю, что в этот период жизни Джейсон сумел изгнать из своего сознания все злобные и эротические мысли, касающиеся различных интрое-цированных образов своей матери, и они возвращались в классической шреберовской форме слуховых галлюцинаций. По рассказу Джейсона, отец пообещал, что он будет пороть его до тех пор, пока он не перестанет слышать голоса. В конце концов эта отцовская «терапия» оказалась эффективной!

Мы с Джейсоном пришли к выводу, что где-то в это время слуховые явления были замещены компульсивными вопросами к матери и ее подругам, по сути — допросами, иногда длившимися часами. Часто Джейсон расспрашивал о том, что стоит дороже из женской одежды, а что дешевле, и зачем нужна, например шуба. Когда подобные вопросы возникали в аналитической ситуации (а я должна признаться, что они сводили меня с ума), у меня порой складывалось впечатление, что я тоже слышу голоса! Нам удалось воссоздать детскую озабоченность Джейсона тем, что касалось сексуальных различий, и, в частности, формирования и функционирования женского тела. Мои интерпретации этой темы в многочисленных контекстах заставили Джейсона подробно вспомнить ежедневные перекрестные допросы, которые его мать устраивала за обеденным столом, язвительно расспрашивая отца, со сколькими женщинами он переспал сегодня. Очевидно, она шпионила за ним, и если видела, как он оживленно беседует с женщиной, особенно с женщиной другой этнической группы, чем она сама, мать приходила к убеждению, что у них не могло не быть сексуальных отношений. Навязчивыми допросами своих любовниц Джейсон снова разыгрывал этот паттерн из детства, идентифицируясь с бесконечными материнскими допросами о сексуальных подвигах отца.

В первые годы анализа Джейсон твердо верил в то, что у его отца были отношения с четырьмя или пятью женщинами в день; но шло время, и его потребность в этом убеждении уменьшалась, и наконец он смог уверенно сказать: «Знаете, я понял, что моя мать была патологически ревнивой. Я думаю, у нее были гомосексуальные проблемы. Я забыл, что мой отец часто протестовал, говоря, что ни один мужчина не сможет заниматься сексом столько, сколько мать ему приписывает». Этим инсайтам и восстановленным воспоминаниям способствовал продолжавшийся анализ гомосексуальных страхов и желаний Джейсона. С течением времени стало ясно, что его яростное недовольство матерью не ограничивается ее постоянными нападками на отца и его предполагаемые сексуальные измены. Вдобавок к этому, он ощущал, что его мать неспособна понять какую-либо другую точку зрения, кроме своей собственной. Наиболее драматическими и острыми моментами его анализа были те, когда он выражал свое убеждение в том, что в глазах матери он реально не существовал. «Я стучался в стены души матери, но единственным ответом мне было эхо».

Когда похожие страхи возникли в переносе (например, если я молчала какое-то время), Джейсон внезапно повышал на меня голос, спрашивая, сплю я или умерла. Иногда он кричал так громко, что я с трудом различала, что он говорит. Когда я спросила его, не пытается Ли он разбудить или оживить меня своим криком, он ответил, что он вынужден был закричать, чтобы установить со мной контакт, потому что я англичанка, и никода бы не поняла, что он говорит. Мы смогли проинтерпретировать эту странную манеру говорить, как выражение мучительного ощущения, что ребенком он не мог «достучаться» до матери, не мог заставить ее понять его страдания, что заставляло его ощущать себя неживым для нее, или же ее неживой для него. (Другие, более благоприятные версии его матери должны были появиться позднее.) В сущности, первичной целью компульсивных сексуальных практик и отношений Джейсона казалась потребность защитить хоть какое-то чувство безопасности и нарциссической уверенности в своей мужской идентичности.

В течение еще двух лет нашего аналитического путешествия одержимость Джейсона этническими различиями и его сложные сексуальные практики начали терять долю своей компульсивности, но затем он обнаружил, что столкнулся с катастрофической тревогой психотического плана, которую он описывал как ощущение «небытия» или «мерт-вости». Он называл эти ощущения «пустотой» или «состояниями пустоты» (etats de vide).

К этому времени Джейсон больше не кричал так оглушительно и редко путал наши имена, но явно боялся потерять рассудок, свои профессиональные навыки или совершить что-нибудь «сумасшедшее», чтобы заполнить пустоту. Эти состояния деперсонализации приступообразно появлялись примерно в течение двух лет и требовали постоянной интерпретации, дополнительных сессий, иногда — телефонных контактов и применения психотропных препаратов в качестве временного средства. Мы анализировали прием лекарств как способ поиска переходного объекта для временного заполнения пустоты в его психическом мире, а именно, отсутствия интроецированного образа заботливой матери. Вслед за нашей проработкой Джейсон прекратил прием лекарств.

На этой фазе нашей совместной работы поведение Джейсона было похоже на то, что Малер (1968) описала как подфазу практики, в которой дети возвращаются к матери-дому, чтобы обрести уверенность перед новым уходом, так как интернализованный образ матери еще быстро теряется. В это время также активизировалась непрерывная мастурбация Джейсона. Мы смогли понять, что, прежде всего, это прибежище предоставляло осязаемое средство убедиться в том, что самые опасные из различных материнских интроектов не разрушили его мужественности; и во-вторых, мастурбация давала ему ощущение того, что он существует, и что его тело имеет определенные границы. К тому же ненадолго исчезало ощущение внутренней мертвенности. Игра с искусственным пенисом выполняла похожую функцию.

В этот период особенно напряженным был наш анализ фаллически-эдипальных страхов Джейсона, а также их первичных прототипов в форме тревог, связанных с отделением и уничтожением, что дополнило наше понимание прочности его сексомании и навязчивостей, а также понимание содержания их фантазийной основы. Клинический фрагмент, взятый из третьего года нашей совместной работы, служит примером этого процесса раскрытия.