Джейсон: Конечно, это всегда проблема! Но сегодня я особенно не хотел говорить, что у меня на уме: я встретил клошара по дороге сюда. Я их ненавижу! Не могу даже сказать — до чего ненавижу!

Дж.М.: А что для вас означает клошар?

Джейсон: О, я прекрасно знаю: это люди, которые не могут о себе позаботиться, всегда зависят от других — попрошайки. Мне... Я ходил в школу один с трех лет, а идти было очень далеко. Я боялся, конечно, но мать настаивала. «Ты должен научиться справляться»,— говорила она.

Дж.М.: [Я представляю себя маленьким Джейсоном: я прошу у матери то, на что не имею права (например, на материнскую защиту). Он не мог бы пойти на риск выглядеть попрошайкой в глазах матери!] У вас не было права попросить мать о присутствии?

Этот ряд напомнил мне наблюдение, которое часто меня трогало: дети вроде Джейсона, с очень ранним развитием, ведут себя подчеркнуто независимо. Джейсон научился читать и писать до того, как пошел в школу; школьником он часто помогал отцу в аптеке, находя прописанные клиентам лекарства, а иногда даже сообщая, как их надо принимать. В дальнейшей жизни такие дети часто чувствуют, что их подтачивает их ранний успех, словно маленький ребенок из прошлого так и не получил ни признания, ни заботы. Успех трехлетнего Джейсона, самостоятельно отправляющегося в детский садик, был верным знаком его неудачи, чувства беспомощности, которые нужно было спрятать. Он был непризнаваемым попрошайкой, прося у матери заботы и внимания. Это отец Джейсона поддерживал его в том, чтобы быть умным, мечтал о великом профессиональном будущем для него — мечта, которую он исполнил, но дорогой ценой: его профессиональный успех стоил ему мук почти во всякой другой сфере жизни. С самых разных сторон, сексуально и социально, ему все еще было три годика, когда он пустился в свое психоаналитическое путешествие.

Джейсон: Иногда я не чувствую себя вправе купить новый галстук или цветы. Если куплю, то умру. Она покупала одежду, она покупала цветы. Если я буду это делать, я боюсь, что стану ею и должен буду снова драться за то, чтобы быть собой. [Семейный человек, хороший отец и успешный хирург согласился наконец прислушаться к испуганному ребенку, неуверенному в границах его Собственного Я.] Не знаю почему, я внезапно подумал, что я ужасно боюсь растолстеть. [По-французски «grossir» (растолстеть) имеет тот же корень, что и «gros-sesse» (беременность).]

Дж.М.: Боитесь «нагулять брюхо»?

Джейсон: Да, может быть именно поэтому я особенно боюсь толстого живота! Но как этот страх растолстеть или забеременеть связан с моей ненавистью к попрошайкам?

Дж.М.: Возможно, часть вас тоже настойчиво просит о чем-то; та часть, о которой мы много говорили, что ей хотелось бы быть женщиной и вынашивать детей? [Я подумала, но не сказала, что, возможно, он сам хотел бы стать матерью маленькому Джейсону, через идентификацию с заботливым материнским интроектом. Последовала длинная пауза, во время которой я вспоминала разные пути, которыми мы исследовали его глубокую зависть к женщинам и желание занять их место.]

Джейсон: Да! Я думаю о своей прекрасной профессиональной работе, что это, наверно, мой способ делать детей. Мне приходит в голову, что мое теперешнее удовольствие от работы больше, чем страх, что ценой за такой успех будет смерть. В конце концов, несмотря на все плохое, чем мой отец мне представлялся,— даже если это было гадко в глазах матери, даже если меня мучает мысль, что мой отец всегда умолял женщин — по крайней мере, он дал мне какой-то мой образ\ Ха! Да я могу говорить об Эдипе и всем этом. Я читал книги, но есть кое-что гораздо глубже, чем моя влюбленность в мать.

[Джейсон вспоминает полотно Сальвадора Дали «Дева и младенец», где ребенок виден сквозь материнский живот. Он снова обращается к своей первой сессии на кушетке, где он воображал, что рождается из моей матки. Позднее я интерпретировала этот образ как желание родиться как личность, которая больше не боится, что ее спутают с другими людьми.]

Долгое время я сочинял себя, не оглядываясь на реальность. [Долгая пауза.] Но даже если у меня был психоз, по крайней мере он не позволил мне совсем перепутать себя со своими родителями и не дал матери высосать из меня кровь. Я стал зрителем, всегда смотрел, как другие выясняют, как мне положено действовать. Я много заплатил за это, все эти годы, разве не так? Хотя бы эти приступы постоянной тошноты и ужасные годы с гипертонией.

Дж.М. [Я не делала ссылок на соматические стороны аналитического приключения Джейсона. В общем, его повышенное давление было психосоматической природы, а тошнота — чисто истерическим симптомом. Как и все люди, он сохранил возможность использовать любой тип регрессии или компромисса в состоянии стресса. Но теперь он излагает совершенно новый материал.]

Джейсон: Знаете, когда я был маленьким (не помню, рассказывал ли я вам), я ужасно боялся воды. Мать подгоняла меня: «Давай, давай! Все любят плавать в бассейне. Прыгай в воду!»

Дж.М.: [Долгое молчание. Я вмешиваюсь, потому что мне кажется, что Джейсон опять стал, как маленький ребенок, который дрожит на краю бассейна.] И как вы справлялись?

Джейсон: Знаете, если бы она только сказала: «Прыгай в свою воду», не просто в воду, куда все другие прыгают, мне было бы не страшно. Но я до сухости во рту боялся, что растворюсь в других, не буду больше собой. Я убегал с воплями.

Этот рассказ Джейсона о психотической тревоге интересно сравнить с рассказами людей, страдающих астмой, которые тоже часто упоминают о своем страхе прыгнуть в воду или даже страхе опустить голову под воду, но не осознают своей фантазии исчезнуть в другом (матери). Когда случается астматический приступ, испуганный ребенок вынужден задерживать дыхание по непонятным причинам. В итоге работы с многими респираторными больными, мне открылся похожий ужас потерять свои границы. В дополнение к факторам, изложенным в Части III, эти клинические наблюдения привели меня к выводу о скрытой связи между психозом и психосоматикой.

Здесь мы видим, что Джейсон должен был сохранять осторожную дистанцию с другими, чтобы избежать риска слиться с ними и в результате больше не существовать, как отдельная личность. Подобные эпизоды мы анализировали несколькими годами раньше: его паническую реакцию на перспективу есть курицу, потому что она будет клевать его изнутри и съест. Продолжительные пищевые фобии Джейсона были основаны во многом на его неосознанных психотических тревогах. У других пациентов, поглощенных теми же ужасными фантазиями, могут развиться пищевые аллергии. В таком контексте теорию Биона (1967) о «странных объектах» можно приложить как к психосоматическим, так и к психотическим способам психического функционирования.

Джейсон: Этот ужас перед водой — это все тот же ребенок. Он все еще здесь, во мне, и все еще говорит со мной. Но разница в том, что теперь и я с ним говорю. И даже больше, теперь я убежден, что и в вас есть маленький ребенок. Я слышу эту девочку, когда вы смеетесь, или когда говорите такие вещи, на которые отзывается маленький ребенок во мне. Когда знаешь, что и у аналитика тоже есть маленький ребенок внутри, тебе уже больше не угрожает опасность. Мне нужно было быть как вы, чтобы я сам мог вернуться к жизни. Но главное, мне надо было знать, что я другой и что нас никогда нельзя спутать!

Дж.М. [Джейсон наконец стал хорошим родителем самому себе, используя и материнскую, и отцовскую способность заботиться об обезумевшем внутреннем ребенке. Он больше не возлагает на родителей ответственность за все свои несчастья в прошлом. Сейчас он позволяет им тоже быть отдельными от него людьми со своими проблемами, как у всех других.]

Джейсон: Мне так важно знать, что ваш внутренний ребенок и мой — не одно и то же, что мы два разных человека, и всегда будем разными.

Дж.М. [Этот страх потери границ в начале анализа Джейсон не признавал. Такие страхи предрасполагают одних людей к психотической декомпенсации, других — к психосоматическому взрыву. Свой ужас перед потерей чувства идентичности Джейсон победил сложными сексуальными построениями, каждое из которых «работало» с особыми элементами его глобальной тревоги.]