Джейсон: Годами я путал мечты с реальностью. Теперь я пользуюсь ими при встрече с реальными трудностями. Я вам говорил о своем страхе перед водой, но теперь я обожаю плавать. [Замолкает, и у меня создается впечатление, что он ищет, какими средствами передать трудную мысль.] Но вы знаете, мне все еще нужна внутренняя картинка, чтобы нырнуть.

Дж.М. [Джейсон ссылается здесь (как он уже много раз это делал) на ужасную сцену, свидетелем которой он был еще мальчиком, во время немецкой оккупации во Франции. Он видел, как четыре немецких солдата схватили девушку за руки и за ноги и швырнули в плавательный бассейн в Сене. Он говорил, что эта сцена возбуждала его сексуально, но никогда до этого он не говорил, что использует этот самый образ сейчас, чтобы нырнуть в плавательный бассейн!]

Эротизация ужаса

Откровенность Джейсона позволила нам еще раз увидеть, как самые страшные переживания можно сделать терпимыми, если удается их эротизировать. В сцене из воспоминаний Джейсон становится девушкой, которая должна умереть в плавательном бассейне; но одновременно — он центр интереса четырех солдат. Таким образом удовлетворяются и бисексуальные желания, и гомосексуальные стремления. Создавая таким образом свою псевдомужественность, Джейсон может нырнуть в бассейн без страха уничтожения.

Его изобретение было торжеством над многими внутренними преследователями: над его глобальным страхом перед матерью, над его верой, что у него нет права отделиться от нее, над страхом, что он перепутает себя с ней и так утратит свое чувство идентичности. Четыре солдата из его псевдомужественной фантазии надежно стояли между ним и самым страшным внутренним образом матери (спроецированнным на воду, которая примет его в себя и поглотит).

Джейсон: Знаете, мать играла важную роль во французском Сопротивлении во время немецкой оккупации, и она пришла бы в ярость, если бы узнала, как я увлекался эсэсовцами. Но мне нужно было убежище, чтобы отделиться от нее. Теперь я знаю, что использовал немецких солдат для этого. Когда я увидел ту сцену — их жуткую униформу, огромные ботинки,— это так возбуждало. Я представлял, что я тоже ношу эти огромные ботинки, и мог идти по улице без страха.

Дж.М.: Расскажите мне побольше об этом «убежище», которое было вам так нужно. [Я тоже пытаюсь найти себе «убежище» в этот момент, потому что конец сессии приближается.]

Джейсон: Я всю жизнь боролся за свое место, чтобы не чувствовать, что меня с кем-то спутают. Я пытался пользоваться словами, чтобы закрепиться на месте... как когда я ребенком... целый день задавал вопросы... и когда пришел на анализ. Вы помните? Я путал и нас тоже. Я путал наши имена.

Дж.М.: Да. Но может быть это был еще один способ найти себя?

Джейсон: Да, конечно! Теперь я знаю, что я лишь пытался выяснить, кто же я и что отличает меня от другого... и пытался найти разницу между матерью и отцом, и разницу между женщиной и мужчиной, и... и кем из них я должен быть, чтобы просто быть. Я вряд ли осмеливался надеяться, что я смогу быть мужчиной! [Долгая пауза.]

Быть или не быть... иметь собственное имя, не быть просто прилагательным... быть кем-то было возможно, пока я отличаюсь от всех других. Разве не вот в чем вопрос? [Долгая пауза.] Ну а в глубине меня всегда был гермафродит, и маленький ребенок тоже был, который хотел путать одного человека с другим. Но и ребенку, и мне теперь известно, что я могу за ним присмотреть, и он будет жив. Вот так-то!

Конец сессии. Поднимаясь, чтобы уйти Джейсон замечает: «Вы знаете, это очень важная сессия». Я отвечаю, что я тоже так думаю и что я когда-нибудь, возможно, попрошу его позволения процитировать ее на научной конференции.

По его требованию, два дня спустя я дала ему копию того, что я успела записать на сессии. Он указал, что я пропустила его ссылку на Сальвадора Дали и «роды Девы». (Этот пропуск, возможно, произошел из-за неосознанной реакции контрпереноса: хотя моим сознательным чувством было безмерное удовольствие от такого заметного прогресса Джейсона, возможно, что другая часть меня, понимая, что Джейсон теперь родился как личность, сожалела, что скоро он не будет во мне нуждаться.)

Анализ продолжался еще два года. К концу нашего аналитического путешествия я формально попросила у Джейсона разрешения использовать записи сессий. Он любезно дал такое позволение и прибавил несколько страниц собственных комментариев к материалу сессий, своим ассоциациям и нашей работе в целом. В конце он выразил свое убеждение, что особенно полезным было его впечатление, что я проявляю большую заботу о нашей работе, о том, чтобы его понять и идентифицироваться с его страданием. Он добавил, что я «вкладывала много души» в наше совместное путешествие. С тех пор Джейсон время от времени давал мне знать о своей профессиональной и личной жизни и о постоянном чувстве свершений и творчества в обеих сферах.

Возможно, некоторые читатели сочли, что у этого анализанта был психоз, серьезная истерофобия, тяжелые навязчивости, нарциссические нарушения или перверсный невроз характера. Какая разница, что за ярлык мы налепим? Лучше скажем, что это просто человек, пытающийся выжить психически, любыми средствами, которые есть в его распоряжении. И, конечно, он выживал более, чем одним единственным способом. Хотя определенные стадии нашей работы его тревожили и мучили, он добился успеха в том, чтобы жить полной жизнью, какой только может надеяться жить большинство людей, благодаря своей неослабевающей смелости в нашем аналитическом приключении.

Анализ Джейсона, как и анализ других неосексуальных изобретателей, помог мне обрести опыт переживания всепоглощающей тревоги, которая лежит под компульсивной и наркотической природой отклоняющихся сексуальных действий. Сила нестерпимых мучений исходит отчасти из несмягченных оральных и анальных импульсов, которыми характеризуется инкорпоративная инфантильная любовь. Существенно важно понять, в какой мере неосексуальные творения являются отчаянными попытками как примириться с трудностью жизни, так и победить страхи кастрации и уничтожения. Тревога — мать многих изобретений в театре психического. Мои анализанты научили меня, что их эротические изобретения служат тому, чтобы залатать разрывы в ткани сексуальной и личной идентичности, а также защитить интроецированные объекты от ненависти и деструктивности субъекта. Этим путем перепутанные сексуальные идентичности, инфантильная ярость и внутренняя омертвелость могут быть трансформированы в эротическую игру (если уж она так неизбежна).

Если нет способности эротизировать архаичные конфликты, они потенциально могут стать основой для более тяжелых исходов психотического и психопатического характера. С чудесным открытием неосексу-ального решения на месте бессмыслицы появляется смысл; на месте внутренней смерти — ощущение жизни. В таких аналитических путешествиях осознание динамического значения неосексуальностей помогает нам терпеливо ждать ослабления их хватки в сознании анализанта, пусть даже такие пациенты шумно требуют немедленного освобождения от власти, которую захватили над ними их творения. Несмотря на жесткие ограничения и компульсивность, жертвами которых становятся многие сексуальные новаторы, несмотря на огромные мучения и угрожающие жизни обстоятельства, которые иногда сопутствуют наркотическим и неосексуальным практикам, мы должны признать, что эти попытки самоисцеления и цели восстановления сковывают деструктивные импульсы Танатоса, и Эрос торжествует над смертью.

Часть V

ПСИХОАНАЛИЗ НА КУШЕТКЕ

Г лава 13 Отклонения

психоаналитической установки