Я не хочу убеждать; я хочу лишь пробудить мысль и поколебать предрассудки ... мы даже не требуем от наших пациентов убежденности в правоте психоанализа при лечении или приверженности ему. Такая установка часто даже возбуждает наши подозрения. Самой желательной мы находим установку благожелательного скептицизма.

Зигмунд Фрейд

Несколько лет назад меня пригласили участвовать в симпозиуме по обсуждению «извращений и близких к ним расстройств в клинической практике» (МакДугалл, 1988). Моим первым вопросом было: «Поскольку наша практика неизбежно включает двух активных участников, по какую сторону психоаналитического забора мы должны искать признаки проявления извращений и близких к ним расстройств?» У наших анализантов? Или у себя! В идеале мы, конечно, пытаемся глядеть по обе стороны забора сразу. И поступая так, мы могли бы спросить себя, встречается ли такая вещь, как извращенные психоаналитические отношения, или не может ли контрперенос быть проникнут извращенными элементами, тем самым создавая невыявленные осложнения в работе с определенными анализантами. Утверждения аналитиков, что психическая структура данного индивида извращена, обычно раскрывают тенденцию говорить о так называемом извращенце, как о том, кто стоит по другую сторону забора (он или она — ненормальны, а мы — нормальны). К таким клиническим рассуждениям как к теоретическим аспектам вопроса не так часто обращаются в психоаналитической литературе: что составляет извращение и близкие к нему расстройства у наших пациентов?

Написав за многие годы весомое количество работ по бессознательному значению отклоняющейся сексуальности (МакДугалл, 1978а, 19786,1985а, 19866,1989), я получила хорошую возможность подвергнуть

сомнению как мой собственный интеллектуальный вклад, так и вклад коллег в эту особую область, клинически. Мне вспомнилось, как небольшая группа парижских аналитиков, куда входила и я, решила регулярно встречаться, чтобы обсуждать свои находки в сфере сексуальных отклонений. В то время я была достаточно сильно поражена тем особым либи-динозным интересом, который каждый их нас проявлял к определенным сторонам человеческого сексуального поведения, возможно, как раз тем, которым не уделялось должного внимания в течение персонального анализа! Один коллега, не принявший участия в подготовке книге, которую мы впоследствии опубликовали (Баранд и соавторы, 1972) (поэтому он может остаться здесь анонимным), рассказывал, что провел много часов в местном зоопарке, старательно изучая то, что он назвал «зоо-перверсиями». Коллега предоставил снимки своих наблюдений, сделанные скрытой камерой, с такими пикантными деталями, что я задумалась о том, кто был более возбужден — мальчики, которые под видом изучения обезьян потихоньку мастурбировали, или он, который под видом научного интереса потихоньку наблюдал за ними?

Мы могли бы задуматься и над зачарованностью Фрейда человеческой сексуальностью и его неустанными исследованиями ее бесчисленных осложнений и аберраций. Возможно, его важные открытия бессознательного и тайн детского эротизма, спрятанных в сновидениях, обязаны тому факту, что он и сам страдал от сексуальных проблем, но был достаточно любопытен и достаточно честен, чтобы желать понять их происхождение.

Эти размышления поднимают сложный вопрос об отношении формирования симптома к творчеству. Я уже замечала, что фрейдовское определение перверсий по сути такое же, как и определение сублимации. Была ли активность моего коллеги, так приятно увлеченного своими наблюдениями над мальчиками и обезьянами, перверсией или сублимацией? Хотя мы с готовностью признаем связь между вуайеристом и художником, садистом и хирургом, эксгибиционистом и актером или фетишистом и философом, мы не очень склонны анализировать либидинозные корни нашего собственного выбора профессии. Не заместили ли мы свое вуайеристское желание похитить тайны первичной сцены на достойную восхищения страсть к познанию? Не заместили ли мы свое желание обладать мужскими и женскими фертильными способностями наших родителей страстью понять наших анализантов и создать объяснительные теории их поведения? Не заместили ли мы свою вину за воображаемые нападения на значимые объекты нашего внутреннего мира потребностью исцелить и починить психический мир других? До какой степени мы, через свою аналитическую работу, постоянно имеем дело с нашими собственными непризнаваемыми аспектами личности? А что сказать о наших, часто полностью бессознательных (или, по меньшей мере, отрицаемых) гомосексуальных, нарциссических, криминальных и мега-ломанических тенденциях? До какой степени мы используем теоретические убеждения как защиту против слишком тесной идентификации с нашими пациентами?

По отношению к теме вышеупомянутого симпозиума, вероятно, можно сказать, что извращение, как и красота, зависит от взгляда смотрящего. Не вызывает сомнений, что ведущая «эрогенная зона» человечества расположена в голове. И это верно и для аналитиков, и для анали-зантов. Это глаза аналитика видят и затем создают ярлыки, по которым определяется, что извращено, а что — нет как в человеческой сексуальности, так и в повседневной жизни! Мы должны напомнить себе, что с точки зрения анализантов, их отклоняющееся и близкое к отклоняющемуся поведение (выраженное в выборе сексуальных действий или объектов, в «наркотическом» стремлении к сексу или в извращенности черт их характера) почти неизменно воспринимается ими как интегральная часть их личности и идентичности, даже когда они страдают от общественных запретов на их пристрастия. Когда же мы, наблюдающие специалисты, «эксперты», провозглашаем то или иное поведение, отношения, действия или фантазии извращенными, на каком основании мы даем такое определение? По чьим нормам и ценностным суждениям: нашим, Фрейда, психоаналитических институтов или общественным?

В последние годы было много написано об этике психоаналитической практики. Однако нам не удалось исследовать, в какой степени на нашу теорию и практику повлияли ценностные суждения наших теоретиков и практиков. Более того, присущая нашей науке в целом система ценностей, за немногими исключениями, редко становится темой исследования, словно цели и ценности нашей метапсихологии и подразумеваемые задачи лечения самоочевидны. Как и любые другие искусства или науки, психоанализ включает основные ценности Западной культуры, что справедливо отметила Этель Персон (1983) в побуждающей к размышлениям статье о ценностных суждениях и сексизме в психоанализе.

Фрейд заявлял, что самой существенной ценностью психоаналитической мысли и практики является поиск истины. Но эта ценность, конечно же, не уникально психоаналитическая; приверженность истине — основа этики любого научного исследования.¹⁸ Одна ценность несомненна: психоанализ, независимо от того, считать ли его антропологической наукой или искусством врачевания, с момента своего появления был признан дисциплиной, чья цель — спрашивать об очевидном, бросать вызов установившимся верованиям и разоблачать бессознательные элементы, вносящие пристрастность и искажения в общественный, политический, культуральный и религиозный выбор. Следовательно, психоаналитики и сам психоанализ, конечно, не отказались бы подчиниться той же самой суровой проверке, которой мы, в идеале, ожидаем от ученых из других областей знания (Персон, 1983).

Статья Персон о ценностных суждениях Фрейда и их влиянии на его теорию женской сексуальности демонстрирует ту степень, в которой сам Фрейд был под влиянием нравов и ценностных суждений викторианской эпохи. Персон предполагает, что он принял викторианскую женщину своего времени за представительницу неизменного примера женственности. Хотя он считал себя объективным наблюдателем, две его прославленные статьи о женской сексуальности дают ясное представление о том, в какой мере он сам был проникнут условными, моралистическими установками своего времени. Как уже говорилось, в конце своей жизни Фрейд признавал, что он жил достаточно долго, чтобы понять, что он ничего не понимает в женщинах и их сексуальности!