Более того, Фрейд был убежден, что психоаналитики, если они сами прошли анализ, будут полностью свободны от моральных суждений о своих анализантах. Не наивная ли надежда? Несмотря на наше уважение к фрейдистским идеалам, возможно ли хотя бы представить себе такую свободу от личных ценностных суждений?
Цели и ценности аналитика: поле для размышлений
Придя к понятию о психоаналитических ценностях в отношении извращений и близких к ним расстройств в клинической практике, давайте рассмотрим, насколько нестойкими оказываются аналитики к отклонениям и извращениям с точки зрения психоаналитического идеала несудящей нейтральности:
— Как наши ценностные суждения влияют на конструирование психоаналитических теорий о сексуальных отклонениях или близком к извращению поведении?
— Каково воздействие (явное или неявное) этих ценностных суждений на нашу клиническую работу?
— Принимая во внимание значительные расхождения, существующие среди множества школ психоаналитического знания, в какой мере наши знания и практика слегка извращены идеализацией теорий и теоретиков?
— Сверх и помимо нашей приверженности истине, сверх и помимо различных психоаналитических школ, возможно ли найти идеал, в рамках утверждаемых целей и подразумеваемых ценностных суждений, который был бы специфически психоаналитическим? А именно, есть ли у нас фундаментальная система ценностей, сверх и помимо неизбежных социокультурных ценностей, которая отличала бы психоанализ от других научных и художественных дисциплин?
— Если эта уникальная система ценностей может быть выделена, в какой мере наши личные (признаваемые и непризнаваемые) ценностные суждения могли бы увлечь нас в сторону от нее, тем самым позволяя некоторой доле извращения вмешиваться в нашу клиническую работу?
— В какой мере наша идеальная система ценностей совпадает или отклоняется от общественной системы ценностей? Должны ли мы судить о себе, как об извращенцах, если увидим, что находимся в оппозиции к общественным суждениям о том, что является и что не является извращением?
Подразумевается, что, предлагая потенциальным пациентам, «извращенным» или иным, возможность пуститься с нами в психоаналитическое приключение, мы, как практикующие аналитики, всегда ориентируемся на их цели. Большинство аналитиков согласились бы, что общая цель психоанализа и психоаналитической терапии направлена на приобретение знания о себе. И, несомненно, мы добавили бы, что надеемся на то, что наши анализанты будут использовать это знание во благо, и что в результате их жизнь будет восприниматься, как стоящая затея, несмотря на страдания и разочарования, присущие человеческому существованию.
Если мы исследуем фрейдовские топическую и структурную модели психической организации, желая выявить специфически аналитические цели, скрытые за ними, то можем найти следующее: во-первых, цель сделать сознательным бессознательное; во-вторых, достичь инсайта в структурах Эго-Суперэго и эдипальной организации, которую эти структуры порождают. Неявными можно полагать следующие цели: позволить индивиду выяснить правду о своих инфантильных инцесту-озных желаниях и сопутствующих им страхах, а также правду о своем мегаломаническом нарциссизме и деструктивных импульсах. Надо надеяться, что, озаренные этими истинами, люди будут лучше вооружены, чтобы судить о себе, своих отношениях со значимыми другими и своей роли в обществе, коего гражданами они являются. Подразумеваемая ценность этих целей, наверное, в том, что так достигнутое самопознание не только само по себе стоящее приобретение, но и в жизни весьма пригодится.
Однако почтение к самопознанию, как и приверженность истине, никоим образом не уникально для психоанализа. Ясно, что нам надо заглянуть по ту сторону этих целей, если мы хотим найти более фундаментальные ценности, уникальные для психоаналитического образа мысли и работы,— измерение, которое можно были бы считать оригинальным вкладом в систему ценностей нашей культуры. Надеюсь, это прояснение открывает также широкие перспективы в нашей клинической работе с пациентами, описанными как пациенты с перверсными характеристиками.
«Любить и работать»?
Фрейд первым обратился к теме психоаналитических ценностей и целей. В своей статье «Типы начала невроза» (1912) он предложил определение душевного здоровья как «способности к достижениям и радости, в целом неограниченной». К концу жизни, в «Новых вступительных лекциях», он пришел к заключению, что психоанализ неспособен создать собственное мировоззрение (Weltanschauung), да и не нуждается в этом; как наука он просто принимает научное мировоззрение. Тем не менее, целью психоаналитического лечения Фрейд назвал способность человека «любить и работать» (с удовольствием).
На первый взгляд, такие цели кажутся неоспоримыми ценностями. Кто бросит им вызов? Но при дальнейшем размышлении встают трудные вопросы. Как отнести эти цели к тем, кто может достичь любовных отношений, только если они подчинены жестким условиям, таким как наличие садомазохистского или фетишистского поведения? Будет ли нашей целью помочь пациентам раскрыть свой садомазохистский или фетишистский потенциал? А что можно сказать о тех, чья работа и заработки основаны на незаконной деятельности? (Я вспоминаю, как расстроился мой коллега, когда узнал, что его пациент, молодой врач, оплачивает анализ, делая криминальные аборты.) А что касается способности любить, годы психоаналитического опыта научили нас, что есть анализанты, которым нужно осознать свою ненависть и научиться управлять и мудро пользоваться агрессией, которая при этом поступает в распоряжение эго. Помимо злости за неизбежные фрустрации жизни, глубоко похороненной в сердце каждого, есть и внешние обстоятельства, которые требуют честной оценки их ненавистных сторон (как, несомненно, признал бы и Фрейд).
Что касается фрейдовского определения душевного здоровья как «способности к достижениям и радости, в целом неограниченной», и способности работать, есть пациенты, которым нужно научиться, как перестать работать, или открыть, что их удовольствие от своей работы скрывает за собой вынужденное, возможно, даже извращенное измерение; те пациенты, например, которые используют работу как наркотик для того, чтобы избежать душевной боли и уйти от размышлений о том, что ее породило. Люди, постоянно озабоченные тем, чтобы «делать», вместо того, чтобы «быть», не оставляют в своей жизни места воображению и снам. В курсе аналитического лечения оказывается, что эта психическая деятельность воспринимается ими как бессознательно запрещенная (ведущая к мыслям, которые считаются сексуальными табу), опасная (потенциальный путь к безумию), или пугающая (в которой может открыться тотальная пустота).19 20
При внимательном чтении Фрейда, открывается его двойственное отношение к воображаемой жизни, находит ли она свое выражение извращенным или сублиматорным путем. Когда воображению дают волю ради личного удовольствия и не преследуют творческие цели, Фрейд склонен трактовать это как симптоматичное избегание внешней реальности. Даже на его собственном удовольствии от творческой работы стоит отметка «недозволено», когда он говорит о том, как «поддался» очарованию гения Леонардо да Винчи, словно это было слабостью. В замечательной книге о Фрейде и фантазии, Моника Шнайдер (1980) замечает, что «кажется, борьба между силой дедукции и силой соблазнительного очарования творческой работы уподобляется им проступку, признаваясь в котором, он [Фрейд] должен извиниться». Таким образом, ближайший взгляд на фрейдовский идеал сделать человека способным любить и работать без помехи открывает нам, что стоящие за этим идеалом ценности, как и те, которые стоят за его концепцией женственности, покрыты тонким слоем викторианской двуличности, что выражается в скрытом моральном осуждении любого удовольствия, происходящего из мира фантазии. (Ту же самую двуличность можно проследить и в двойственном отношении Фрейда к мастурбации, которую он, с одной стороны, признает в качестве составной части человеческой сексуальности, а с другой — считает патологическим проявлением.)