Пытаясь понять тех анализантов, которые постоянно избегают воображаемой жизни, каждую секунду заполняя действием, я ввела термин «нормопаты», чтобы обозначить тех, чья видимость нормальности часто служит патологической защитой от психотических форм тревоги (МакДугалл, 1978а, 19856). Более того, во многих случаях именно такие пациенты через постоянную критику жестко навязывают свой симптом другим, с целью заставить менее нормопатичных людей почувствовать себя виноватыми! Используя определение извращенного поведения, данное Робертом Столлером (1988), как поведения, стремящегося причинить вред и «расчеловечить», нельзя ли рассматривать такую личность как предъявляющую «близкое к извращенному» поведение? Позаимствовав столлеровскую метафору о двойственной природе извращенно-близкого типа, мы могли бы сказать, что нормопат как близкий к извращенцу тип, по Столлеру, «все делает в миссионерской позиции». Можно добавить, что эти бесконечные труженики, которых можно включить в категорию «трудоголиков», предъявляют форму психического функционирования, которая часто повышает психосоматическую уязвимость. (Возможно, это лишь извращенная попытка с моей стороны, объяснить, почему я не хочу походить на них!)

Расширение горизонта психоаналитических ценностей

Со времен Фрейда многие аналитики, испытавшие влияние современных им теорий и харизматичности определенных теоретиков, попытались сформулировать дополнительные аналитические цели с сопутствующими им ценностными суждениями. Это включало «достижение генитальности», «адаптацию к реальности», «приобретение автономного функционирования эго», «способность к стабильным объектным отношениям», «желание родительства» (особенно для девушек), «радости здорового нарциссизма» и т. п. Хотя нет причин возражать против «достижения генитальности» как возможной цели психоанализа, хотелось бы знать, согласно какой модели судить об этой генитальной сексуальности. Согласно нормативному подходу Фрейда (1905), определенному в «Трех эссе»? «Конфронтация с реальностью» равно приемлемое добавление, но как цель она подразумевает концепцию того, что же составляет «реальность». Реальность, как признает ее эго любого индивида, это конструкт, медленно создаваемый дискурсом родителей и общества, начиная с детства; это вовсе не непреложная данность. Следовательно, чьему же определению реальности и чьему ощущению реальности служить нашим стандартом? Ту же критику можно приложить и к стандартам нарциссического здоровья. Что касается целей достижения «стабильных объектных отношений» или желания родительства, то хотя отдельный аналитик может лично ценить их, но не дело психоаналитика желать этого или подспудно навязывать своим анализантам или детям! Если мы неумышленно пропагандируем эти нормативные стандарты как часть нашей аналитической цели, кто мы, как не слегка извращенцы? Не идеализируем ли мы себя, не ведем ли себя так, как будто мы всемогущи?

Ясно, что нам нужно заглянуть за лежащие на поверхности ценности, такие как генитальность, адаптация и нарциссическое удовлетворение, если мы хотим определить более специфично психоаналитические цели. Из множества перечисленных ценностей наиболее прочным и недискре-дитируемым ценностным суждением остается поиск истины — при том, что мы представляем себе, что можем ее определить! Бион (1965,1970) — аналитический мыслитель, который наиболее последовательно развивал концепцию Фрейда в этом отношении. Бион предполагает, что псюхе имеет способность распознавать истину, так как именно эмоциональный удар заставляет истину звучать. Для Биона, аффект — это сердце смысла, и, таким образом,— самый точный индикатор истинности восприятия и суждения; и следовательно, неотъемлемой целью анализа становится открытие «психической реальности» в этих рамках. Бион также развивает идею, что псюхе способна нападать на истинные мысли и искажать их, а следовательно, может рождать ложь, которая затем служит деструктивным и относящимся к смерти импульсам.

Несмотря на мой глубокий интерес к концепциям Биона, я по-прежнему нахожу необходимым заглянуть по ту сторону поиска «истины» и «реальности», даже если они обретают валидность приложением к ним определения «психический». В той мере, в какой эти цели в своей основе нормативны, они не могут считаться существенными составляющими психоаналитической установки. Напротив, они могут извратить ее. Приняв их за основные психоаналитические ценности, мы легко подвергаемся опасности того, что станем навязывать ценности нравственного, религиозного, эстетического или политического характера. Такое навязывание затруднило бы наше психоаналитическое функционирование и давило бы на пациентов, заставляя их втискиваться в нашу систему ценностей, вместо того, чтобы открывать свою и принимать или изменять свои ценности, в соответствии с ней.

Такая позиция была бы немалым извращением психоаналитического идеала нейтральности! И все-таки в той мере, в какой затрагиваются общественные ценности, она неизбежна. Психоаналитики обычно не стоят в оппозиции к основным социокультурным ценностям общества, к которому принадлежат они и их пациенты. Любое общество, желающее согласия и последовательности, будет устанавливать законы для сохранения этических ценностей, которые считает (справедливо или нет) существенными для своего выживания. Однако, принимая во внимание природу психоанализа, аналитик в своей работе едва ли избежит вопросов о месте отклонений или близких к извращению качеств с точки зрения своего конкретного общества.

Отклонения и психоанализ

Когда социально отклоняющееся поведение можно рассматривать как приемлемое и когда считать его патологическим? Запретить все отклоняющееся поведение, в некоторых или во всех общественных институтах, означало бы положить конец любому прогрессу в рассматриваемой области, потому что отклонение несет в себе семя новизны. Если, с другой стороны, любое отклонение открыто признавать и одобрять (в особенности, угрожающее самой личности или другим членам общества), то выживанию институтов или самого общества грозит взрыв анархии. Как аналитики мы не можем уклониться от проблемы общественных ценностей, поскольку они имеют отношение к нашим исследованиям отклонений в человеческой психике.

На самом деле, психоанализ подвергается риску быть осужденным как ниспровергатель основ (если не извращение), поскольку практикующие его исповедуют нейтральность. Мы не хотим судить наших пациентов, а тем более осуждать или презирать их. Наша единственная открытая цель — понять их психический опыт и сообщить о своем понимании, в надежде, что они, впоследствии, примут полную ответственность за свой выбор и свои действия. Наша практика (как и основы этики) сосредоточена на том, чтобы помочь каждому анализанту осознать его или ее вытесненные фантазии и конфликты, в результате чего ценности, прежде принятые как те основополагающие истины, в которых не отдают себе отчета, становятся сознательными. Впервые видя их ясно, пациенты часто подвергают сомнению как свои религиозные, политические, этические или эстетические убеждения, так и свой сексуальный выбор и практику.

Развитие психоанализа как учения или как практики подвергается опасности, если утверждаемая нами цель — сделать человека в большей степени осознающим свои, прежде бессознательные конфликты (и, следовательно, более склонным сомневаться в стандартных общественных верованиях) — рассматривается как отклонение и угроза существующему порядку. (Как известно, есть страны, где психоаналитическая практика запрещена!) В то же время, если мы как аналитики будем подспудно соглашаться на компромисс с ценностями, которые угрожают нашей неотъемлемой нейтральности по отношению к анализантам, или примем ценности, которые затрудняют развитие нашей теоретической мысли, тогда мы сами рискуем потерять свою идентичность и войти, скорее, в религиозные или политические группы, чем в научные круги. Я вернусь к этому вопросу в следующей главе, когда мы будем рассматривать квазирелигиозную установку по отношению к психоаналитическим концепциям и школам, которая, проникая в наши аналитические цели, может искажать их.