Отклонение или правонарушение?

Удивительно, что и аналитики иногда не могут отличить отклоняющееся поведение от правонарушающего (делинквентного). Эта недостаточность разграничения особенно видна, когда сексуальное отклонение выявляется в ходе анализа. Например, недавно (наряду с другими двумястами аналитиками со всего мира) я получила приглашение сотрудничать с небольшой группой клинических и прикладных аналитиков, чьей миссией была борьба с «извращениями». Лидеры группы завоевали финансовую поддержку и интерес высокопоставленных политических фигур к их цели — запрещению всякой порнографии и эротики в средствах массовой информации, в особенности в кино. Я возразила, сказав, что просмотр порнографических или эротических фильмов вовсе не обязательно является извращением и что не дело аналитиков решать, какие фильмы смотреть или не смотреть взрослым людям; что проект лучше бы осуществлять конкретно тем, кто чувствует, что его это лично касается, а не коллективу, да еще под эгидой психоанализа.

В ответ мне стали объяснять, что эротические фильмы разрушают счастливые браки. В поддержку этого утверждения я получила «историю случая», где женщина, на середине шестого десятка, которая описывала себя как «очень религиозную», жаловалась, что ее всецело гармоничный брак распался потому, что ее муж стал смотреть порнографические фильмы, в которых половой акт представлялся «во всем своем безобразии». Эти фильмы были ей «отвратительны», и она считала, что именно они виной тому, что муж завел роман с другой женщиной.

Когда я бросила вызов теории, что «всецело гармоничный брак» протяженностью в 30 лет может рухнуть лишь оттого, что один из супругов будет смотреть эротические фильмы, и предположила, что брак, возможно, не был таким уж гармоничным, как заявляла леди, мне представили следующий аргумент в поддержку движения, а именно, что на роли в порнографических фильмах нанимали маленьких детей. Меня шокировало это известие (и равно растревожила мысль, что для такого приема на работу требовалось соучастие родителей), но я снова повторила, что это проблема лежит вне психоанализа — на самом деле, это скандал, требующий вмешательства закона и обеспечения защиты с его стороны для таких детей. Первый аргумент касался области отклонений, которым с аллергической непереносимостью был поставлен диагноз правонарушающего поведения; тогда как второй аргумент никак не касался отклонений, попадая полностью в категорию противозаконных действий.

Мне кажется, что путаница такого рода проистекает столько же из бессознательных страхов и желаний, сколько из психологических и правовых убеждений. Когда аналитик (или любой другой человек) заявляет, что та или эта теория, практика или личность «извращенны», он или она, в конечном счете, говорит: «Нечего смотреть на меня, образец нормальности, вы сюда гляньте». Извращенец — всегда кто-то другой! Если в нашей аналитической позиции мы не станем интерпретировать наши собственные расщепления и проекции с тем же усердием, которое требуется для анализа расщеплений и проекций пациентов, мы рискуем стать нравоучительным, морализирующим и лицемерным сообществом.

Г лава 14

По ту сторону психоаналитических сект в поисках новой парадигмы

Я уменьшу свое рвение и признаю, что, возможно, и я тоже гонюсь за иллюзией. Возможно, влияние религиозных запретов на мысль не так уж плохо, как я полагаю.

Зигмунд Фрейд

Вдобавок к исследованию, в какой мере мы испытываем почтение к личным системам ценностей наших пациентов, давайте взглянем на уважение, которое мы проявляем (или не проявляем) друг к другу, на собственном поле. Проповедуя беспристрастность как ценность, которой надо держаться в отношении идеалов и выбора других людей, мы вовсе не прилагаем этот принцип к своим коллегам, когда их теоретическим и клиническим убеждениям случится прийти в противоречие с нашими собственными! Даже понимая, что их теоретическое видение, как и наше собственное, обычно является плодом серьезных клинических исследований и долголетнего опыта, мы склонны отметать его, как ересь. В то же время, к идеям лидеров своей школы аналитической мысли мы испытываем ква-зирелигиозное рвение. Концепции и открытия воспринимаются, скорее, как догматы веры, чем как научные теории; лидеры идеализируются, будто священники и пророки. Фрейд (1927, 1930), по-своему, возглавил крестовый поход против того, что он называл «религиозными иллюзиями» (хотя сам был склонен заменять религиозную веру верой в психоанализ!). Психоаналитическая теория и практика сегодня бесконечно сложнее: сегодня у нас, скорее, секты, чем школы, учения, чем теории. Мы часто не желаем помнить, что теория — это только набор постулатов, которые никогда не были доказаны (и которые, возможно, никогда и не удастся доказать). Если бы было иначе, наши концептуальные модели уже были бы не теориями, а законами. Не наше ли основное извращение — вера, что у нас в руках ключ от истины?

Хотя теория суть любой науки, в других профессиях мы не встретимся со столь страстной защитой теорий, как у нас, когда почтенные общества раскалываются надвое, с необычной яростью, которая может продолжаться десятилетиями и ведет к тотальному отказу даже от обсуждения теоретических и клинических различий во мнениях. Как мы могли бы объяснить это явление?

Психоанализ отличается от других наук тем, что очень мало из его теоретических концепций доступно для демонстрации. (В этом отношении наши понятий носят некое сходство с религиозной верой — в поддержку обоих нет достаточных данных.) Но сверх и помимо этого очевидного объяснения мы, возможно, являемся также свидетелями явления переноса. Опыт личного анализа и супервизии, как и тесные отношения учитель-ученик, характерные для передачи психоаналитического знания, все отмечены сильными позитивными и негативными переносными аффектами. Если их не признавать, они легко могут быть использованы близким к извращенному способом. Они постоянно вносят вклад в ту ярость, которая обычно сопутствует нашим теоретическим и клиническим расхождениям. Освящение понятий и поклонение (или поругание) их авторам кажется мне последствием неразрешенных уз переноса. Сторонники превращаются в «учеников», которые больше не сомневаются в теоретических моделях и не продолжают собственных творческих исследований. Несомневающаяся преданность таких учеников своим аналитическим школам мышления может не позволить им по-настоящему услышать своих пациентов и тем самым помешать поиску дальнейших инсайтов, необходимому, когда пациенты не укладываются в теорию. В определенном смысле кажется, что эти ученики усвоили теоретическую позицию своих вождей без всякой истинной интроек-ции и идентификации с психоаналитической целью: постоянный поиск истины — своей собственной и своих анализантов.

Другой неприятный аспект психоаналитических сект, что их теоретические верования часто мешают их приверженцам (будь то Харт-маннианская, Кляйнианская, Лакановская, Винникоттовская, Салливе-новская, Когутовская или Бионовская группа) получить пользу от открытий друг друга. Вместо этого они направляют все силы на то, чтобы обратить друг друга в свою веру! «Свободные мыслители» этих общин рискуют быть отлученными; интеллектуальный терроризм приобретает вид религиозного преследования «неверных», которые осмеливаются вопрошать о святой доктрине. В этом отношении их можно сравнить с тем, кто выстроил отклоняющийся сексуальный сценарий, который защищает силой, заявляя, что его сексуальность — истинная и что «другие» просто не хотят это признать.

Теория и наблюдения

Несмотря на опасность извращения аналитической установки через идеализацию аналитических теорий и теоретиков, мьг должны обратиться к парадоксальному отношению теории к практике. Очевидно, что теоретические убеждения играют фундаментальную роль во всех областях науки и искусства. Никто не сможет практиковать анализ без солидной теоретической основы; на самом деле, без основы метапсихологии Фрейда было бы невозможно думать психоаналитически. Наблюдение, в какой угодно области, никогда не свободно от теории; оно всегда направлено на доказательство или опровержение некоторых существующих теоретических положений. Нет такой вещи, как «чистое» наблюдение (Рус, 1982, 1986). Такая точка зрения утвердилась за годы творчества Поппера (1959), Куна (1962) и Фейербенда (1975). Тем не менее, именно наблюдение в первую очередь мотивирует новые гипотезы; проблема возникает только тогда, когда привязанность к теории мешает дальнейшему наблюдению.