Хотя подтверждение существующей теории — составная часть любой научной дисциплины, примечательно, что убежденные исследователи в любой области склонны находить то, чего они ищут для подтверждения своих теорий. В психоанализе (как и в любой другой науке), мы открываем только то, что позволяют нам выйти на наши теории, пока изменение клинических проблем не заставляет нас усомниться в существующих концепциях. Возможно, когда речь идет об исследованиях, поговорку «поверю, когда увижу», следует читать, как «увижу, когда поверю». Наши самые драгоценные концепции постоянно оказываются самоподтвержда-ющимися. В то же время желание подтвердить существующие концепции следует принять как неизбежную данность, когда предпринимаются такие исследования; оно не обязательно извращает или обесценивает открытия, о которых идет речь. (Есть много дорог к клинической истине, и в этом отношении мы похожи на слепцов вокруг слона.)

Таким образом, в подтверждение своих предшествующих теорий аналитики объясняют, что психические изменения и излечение симптомов обязано тому факту, что какая-то часть того, что было бессознательным, стало сознательным... что «где было Оно, стало Я»... что «усилилась автономность эго-функционирования»... что пациент «проработал депрессивную позицию»... что были раскрыты «базисные означающие желания»... что «бета элементы развились в альфа-функционирование»... что «переходное пространство» было создано там, где его раньше не было»... что Собственное Я было освобождено от его «грандиозности и Я-объектов»... (или что «внутренний театр» был восстановлен к удовольствию аналитика и анализанта!). И так далее. Безотносительно системы аналитических объяснений, здесь предложенных, каждое объяснение показывает нам, что отчет об анализе — всегда повествование двух человек.

Таким образом, нас не удивляет наблюдение, что пациенты, находящиеся в лечении у аналитиков, придерживающихся широко расходящихся между собой теоретических концепций и клинических подходов, производят важные психические изменения в своем способе функционирования. Было бы дерзостью вообразить, что это наши теории принесли психические изменения и симптоматическое излечение! Тем не менее, нам нужны теории, чтобы привести в порядок хаос мыслительного функционирования и попытаться понять, почему психические изменения вообще должны происходить в результате «лечения разговором». Вдобавок, наши теории помогают нам встретиться с неуверенностью, которая осаждает нас ежедневно в нашей клинической работе, а также предоставляют некоторую защиту против неизбежного чувства одиночества, которое создает клиническая ситуация. Принадлежа к особой школе психоаналитической мысли, мы члены семьи, и потому менее одиноки перед всем тем, что не поддается нашему пониманию, потому что на любой психоаналитической сессии всегда будут элементы, ускользнувшие от нашего внимания. Таким образом, хотя мы не можем работать без наших теорий, в то же время мы должны быть готовы оспорить их, когда к этому склоняют наблюдения.

Я ни принижаю ценность теории, ни сожалею о расхождениях и кажущихся противоречиях, очевидных между различными школами аналитических исследований. Мы все принадлежим к одной семье, в той мерс, в какой нас интересует психика и способы ее функционирования или его нарушения. Давайте попытаемся теперь различить более глобальную психоаналитическую позицию, которая, надеюсь, перекроет теоретические различия.

Системы ценностей и психоаналитические парадигмы

В плодотворной книге Томаса Куна (1962) «Структура научных революций» сформулировано понятие «парадигма», которую он определяет, как констелляцию убеждений, техник и ценностей, разделяемых членами данного научного сообщества. Вопрос изменения парадигмы в нашей метапсихологии заслуживает более полного исследования, чем я могу предоставить на данном этапе моих размышлений. Психоаналитические исследования очень даже могут быть переходным периодом, из которого возникнут новые парадигмы. Хотя создатели главных школ психоаналитической мысли привнесли много важных модификаций в основные концепции Фрейда (иногда расширяя его мысль, иногда сужая ее размах), по моему мнению, истинного изменения парадигмы (по определению Куна) психоаналитической теории не было со времени публикации трудов Фрейда.

Однако, если мы коснемся диагностических категорий как части психоаналитической парадигмы, там «сдвиг» мы найдем в том, что психоанализ изначально был построен для изучения и лечения так называемых классических неврозов, а не для пограничных, психотических, психосоматических состояний или состояний наркотической зависимости. Сегодня эти состояния составляют значительную часть рабочей загрузки аналитика. Я оставлю в стороне спор о том, существовали ли невротические состояния, в их классическом определении, в чистом виде (кроме как в уме психоаналитика), как и неадекватный характер их концептуализации, когда их ограничивали фаллически-эдипальным уровнем психической структуры. Сложное единство, которое представляет собой человеческая личность, не может быть замкнуто в одном измерении. В конечном счете очевидно, что постоянно расширяющийся объем психологических проблем, которые пациенты выносят в анализ, заставляет нас пересматривать наши концептуальные рамки и теоретические и клинические модификации, которые они влекут за собой.

Прежде чем оставить эту тему, я бы хотела подчеркнуть следующее. Существовала тенденция говорить об анализантах, страдающих от психосоматической, нарциссической, пограничной, психотической или так называемой перверсной симптоматики, как о «трудных пациентах» (хотя, возможно, более уместно было бы говорить о трудности взаимодействия аналитика и анализанта). Мы должны помнить, что психическая

организация, которая порождает невротические симптомы, тоже содержит много загадок и создает нам так же много трудностей в ходе анализа, как и более первичные системы защит. По моему мнению, нет такой вещи, как «легкий психоаналитический пациент»! Тот факт, что бессознательные конфликты и фантазии пациента можно легко понять, еще не значит, что их легко анализировать. Психотический бред часто легко расшифровать, но аналитический процесс от этого не становится легче.

Что гарантирует психическое выживание?

Настало время вернуться к исследованию основной ценности, стоящей за теориями психического функционирования и клинической практики. В голову приходит итоговый силлогизм: если общество хочет надежного общественного выживания, медицина — надежного биологического выживания, не может ли психоанализ объявить своей этикой охрану факторов, которые вносят вклад в психическое выживание людей?

Но что такое психическое выживание? Возможно, его можно концептуализировать как способность поддерживать чувство своей идентичности, в личном и сексуальном плане, а также сохранять ощущение нарциссической стабильности, несмотря на то, что на самооценку постоянно влияют изменяющиеся обстоятельства. При таком определении мы все еще рискуем попасть в ловушку собственного бессознательного и его извращающего влияния на наши суждения. Что рассматривать, а что не рассматривать как существенное для психического выживания людей? Как нам судить о психической организации человека, чей способ выживания весьма отличается от нашего или от способа большинства граждан? Оставляя в стороне проблему бессознательных коллизий при составлении таких ценностных суждений, нелегко дать само определение того, что составляет «нормальное психическое здоровье». Как и с физическим здоровьем, всегда проще указать на «ненормальность», чем определить «нормальность», и все же мы не можем исключить этот вопрос.

Концепция «симптома» сама по себе нормативна — «нормально» быть свободным от невротических или психотических симптомов. Пер-версные и близкие к ним проявления, уже от одного использования этих терминов, попадают в категорию симптомов. И в то же время все симптомы — это детские попытки вылечить себя перед лицом неизбежной душевной боли.²¹ У будущего пациента, приходящего для лечения, чтобы избавиться от своих страданий, есть в уме некое парадоксальное требование. Даже если некоторые философии и религии смотрят на жизнь как на юдоль печали, считая страдание нормальным уделом человечества, социальные ценности двух последних столетий говорят прямо противоположное: мы вовсе не «должны» страдать. Следовательно, страдание будущего анализанта бессмысленно, не только потому, что его источник бессознателен, но и общество осуждает его, поскольку «нормально» — не страдать! То, что симптомы являются результатом напряженных усилий выжить психически и, в то же время, быть способным к функционированию во взрослом мире, компрометирует большую часть психической энергии, доступной для сражения с ними. Выраженное желание анализанта избавиться от своих симптомов всего лишь продукт сознательных намерений. Причины, которые изначально сделали конструирование симптома необходимым, возможно, жизненно необходимым, неизвестны анализанту. Их раскрытие — одна из целей лечения, и надо надеяться, это приведет к психическим переменам и изменит что-то в душевных страданиях пациента.