Хотя элементы, которые вносят вклад в психическое выживание данного человека и человечества в целом, не обязательно совпадают, определенную общность можно выделить. Мой собственный взгляд (что психологические симптомы и затруднения, как и сексуальные отклонения,— это всегда попытки самоисцеления перед лицом конфликта и необходимости разрешения проблемы человеческого бытия) приложим и к выбору объекта, и к действиям, которые не считаются симптоматичными, поскольку они приемлемы социально. Наша, например, сублимационная деятельность — тоже попытка вылечиться психологически. Универсальные травмы, перед которыми стоит человеческое дитя, созданы неудобоваримой реальностью: существование других, открытие различия полов и поколений, неизбежность смерти. По общему признанию, некоторые решения в этих конфликтных ситуациях более приемлемы, чем другие. Те, кто ищет помощи в психоанализе, приносят с собой последствия неудачных попыток справиться с универсальными травмами человеческой жизни, в особенности когда их борьба была осложнена бессознательными конфликтами родителей, наряду с проблематичными родительскими решениями для тех же самых реалий (МакДугалл, 1982b).

В некоторых случаях непоследовательность и извращения внутри самих обществ (внутренние столкновения, войны, ужасы геноцида) наносят травму людям, вынуждая их к решению о всепоглощающей тревоге и депрессии, от которых родители не могли защитить своих детей. Эротизация — одна из попыток справиться с травматическим страданием. По каким бы то ни было причинам, события, приведшие к потрясению или разрушительной травме, вынудили ребенка тогда привнести смысл в то, что казалось неприемлемым или бессмысленным, чтобы сохранить свое право на существование и наделить значением свой собственный образ и личную жизнь. Этот смысл, созданный таким образом, другие считают патологичным, симптоматичным или извращенным, но это не обесценивает его позитивную цель — влечение к выживанию. Этот непреклонный поиск смысла психологического выживания кажется так же глубоко и неистребимо укорененным в человеке, как инстинктивный порыв к биологическому выживанию. Более того, когда способы психического выживания истощаются или уничтожаются, подвергается опасности и само биологическое выживание: внезапная неудача симптоматических защит может привести к смерти, которая не была запрограммирована биологическими часами индивида, например самоубийство или фатальное психосоматическое «решение». Бессознательная ориентация на перспективу самоисцеления в качестве причины всех психологических симптомов — не только метапсихологическая позиция. Как и любая другая ценность, явно или неявно относящаяся к психоанализу, эта концепция также оставляет свой отпечаток на развитии теории и на способе проведения аналитического лечения. В свою очередь, ее влияние распространяется на диагноз и прогноз, на характер интерпретаций и выбор того, что интерпретировать, а что обойти молчанием. Таким образом, этот теоретический подход к клинической работе следует подвергнуть критике, уже высказанной относительно других теоретических взглядов.

Большинство аналитиков согласится, что их пациенты склонны охранять свои прошлые решения, найденные для преодоления психических конфликтов и травм, даже несмотря на страдания, которые они влекут за собой, несмотря на сознательное желание найти другие, менее деструктивные способы реагирования, несмотря на надежду найти творческое удовлетворение, установить более адекватные отношения и желание получать большее удовольствия от жизни. Аналитик, чья цель не «социализовать» или «нормализовать» анализанта, будет сознательно стремиться к тому, чтобы с глубоким уважением относиться к хрупкому симптоматическому равновесию, выстроенному ребенком в горе и тревоге, продолжающем жить в каждом взрослом. Такой подход требует от нас, аналитиков, внимательно исследовать наши невротические бастионы, социальные фасады, перверсные измерения и психотические центры. Если мы принимаем психическое выживание за фундаментальную психоаналитическую ценность, мы также обязаны глубоко прозондировать различные теоретические соотношения: отличие отклонения от правонарушения, сходства и различия между перверсией, творчеством и преступлением; роль, которую играют нарциссическая и психотическая организации в различных «решениях», перечисленных здесь.

Текущие исследования все больше обращаются к сложностям нар-циссической экономии и природы психотического мышления. Переплетение неизбежных проблем нашей психосексуальной организации, желаний и фрустраций, из которых складывается неотторжимая часть нормальной взрослой жизни,— трудный вызов сохранению, прежде всего, нашего чувства идентичности. Здесь борьба больше не сосредоточена на конфликтах вокруг «права любить и работать», она перемещается на «право существовать».

Адресуясь к проблемам, возникающим из различия полов и поколений, из кастрационной тревоги и природы эдипальной организации, Фрейд (1937а) заявлял, что «краеугольный камень», с которым нам приходится бороться,— это анатомия. Возможно, наш сегодняшний краеугольный камень включает еще и драму существования другого, что возбуждает связанные с уничтожением тревоги нарциссического или психотического порядка. Эти тревоги можно рассматривать как психотическую форму кастрационной тревоги, связанную с исходно травматичным открытием присутствия своей длительной зависимости от существования и желаний других и неизбежного им подчинения.

Любовь, ненависть и равнодушие

Когда попытка самоисцеления, содержащаяся в построении невротических или сексуально отклоняющихся симптомов, при встрече с этими универсальными травмами оказывается неудачной, человеческая психика прибегает к более ранним защитным механизмам: расщеплению, патологичным проективным и интроективным идентификациям, отречению и крайней форме психической защиты, которую Фрейд назвал исключением. Теперь они должны заменить работу вытеснения и попытаться завершить ее. Независимо от того, к какой организации ближе решение — невротической, перверсной или психотической,— в каждом случае доминирует борьба между любовью и ненавистью. Невротическая и перверсная организации, в общем, ограничивают воздействие этой борьбы расстройством сексуальных и нарциссиче-ских желаний взрослого, тогда как психотический исход глобально связан с защитой личного существования и чувства личной идентичности. Психотическая часть личности более сильно отмечена силами ненависти и разрушения; и здесь есть риск, что они обернутся против самой личности.

По ту сторону невротического/перверсного и психотического решений есть третий возможный исход в изнурительной борьбе против аффективного поглощения и психической боли, наступающий, когда происходит столкновение с трудностями в значимых отношениях и достижении нарциссического удовлетворения; а именно, решение о тотальном равнодушии. Страсти любви и ненависти, хотя и противоположны друг другу, находятся все же на стороне жизни. Истинная противоположность любви не ненависть, а безразличие. Любовь и ненависть, во всех своих бесконечных формах и бесчисленных взаимопревращениях, которые они порождают (творческая и сублимационная деятельность, невротические, психотические, перверсные и характерологические решения),— все это лишь баррикады, выдвигаемые на пути к окончательной защите: разрушению аффекта в сочетании с неизбежной при этом потерей смысла во взаимоотношениях.

Отсутствие либидинозной загрузки собственной психической реальности, как и психической реальности других, ведет к разрушительному симптому, который я назвала «бесчувствием» (МакДугалл, 1984). Состояние бесчувствия, следующее за отсутствием либидинозной загрузки, обессмысливает мир и взаимоотношения. Неосексуальные, невротические и психотические конструкции — это все отчаянные попытки придать жизни смысл. Равнодушие и бесчувствие делают человека неуязвимым для душевных страданий. Такие люди падают жертвой зова того, что Фрейд назвал «принципом нирваны» (1920), и последовательно прекращают какую бы то ни было обработку психического конфликта, обрезая психические связи (разрушая сообщения и их значение), таким образом соскальзывая к психологическому и, потенциально, биологическому угасанию.²²