— Понятно, успокоила ты меня.

Я съел все, что она принесла, даже лепешку, я ее, даже будучи мужчиной, не мог осилить. Когда она выходила с посудой, я попросил принести еще сока. И вскоре она вернулась с кувшином.

— Это свежий, только что выжала.

— Спасибо, Сабрина. А скажи, я могу сходить в душ или что тут есть? Кстати, а где тут туалет? — спросил я, чувствуя, что мочевой пузырь начинает болеть.

— Все вот тут, — с этими словами она открыла одну из двух дверей. — Но мыться тебе нежелательно, у тебя еще рана не полностью затянулась, да и можешь упасть.

— Но можно же рану чем-нибудь замотать, пленкой или еще чем.

— Хорошо, я поговорю с доктором и сама помогу тебе.

— Спасибо.

Она вышла, а я встал и направился в туалет. Посмотрев на унитаз, снова с грустью вспомнил о своем утраченном достоинстве. Чертыхнувшись, задрал больничную рубашку. И только сидя на унитазе, вдруг подумал: «А как я все эти дни ходил в туалет?» Ведь я не мог все это время терпеть. Но тут понял, для чего предназначалась трубка, которую, как мне показалось, вытаскивали из меня, когда я пришел в себя.

Я решил не дожидаться разрешения помыться и, отодвинув занавеску, пустил воду в ванную. Подвигал плечом, на котором, кстати, уже не было бинтов, только сзади чувствовался стягивающий кожу пластырь. То, что я ощутил в плече, меня порадовало: острой боли не было, она была какая-то ноющая и то только при сильном напряжении. Я даже иногда не замечал, что освобождаю руку из люльки, висевшей через правое плечо. Сделав несколько несложных упражнений, остался доволен.

— Вы что? Вам опасно одной, вдруг поскользнетесь… — в ванную вошла Сабрина. — Доктор хотел с Вами поговорить, он будет минут через десять.

— Вот как раз успею помыться. Сабрина, мне кажется, что я сильно воняю… — взмолился я.

— Ну, хорошо, доктор не против, но только, чтобы я помогала. Сейчас водостойкий пластырь принесу.

Она вновь исчезла. А я тем временем снял сорочку. Уставившись в зеркало, я как будто первый раз видел свое отражение. Волосы выглядели как солома, свисая спутанными взъерошенными прядями; даже не понять, какой у них цвет. Черный цвет еще не сошел, а светлый, так сказать родной, уже отрос. Глаза провалились, отчего стали совсем маленькими, окруженные синими мешками. Щеки также слегка ввалились, отчего нос и подбородок заострились. Синеватые губы казались огромными. «Ну и уродина, приснится такая ночью, трусами не отмашешься. Знала бы та половина мужчин, как может выглядеть их секс-символ, которую они видят на экранах во всей красе».

С телом тоже произошли изменения: талия и ноги, особенно бедра, стали еще тоньше, отчего грудь казалась нереальной, а в промежности щель стала еще больше, что даже стали видны половые губы. Мне показалось что они висят, я даже запустил туда руку и погладил их. Так и есть, они отвисали и даже показались отяжелевшими.

«Ну и как тебя приводить в порядок? И вообще, это возможно? — спросил я у отражения. — Мне помнится, ты выглядела совсем иначе, даже когда я тебя на трассе подбирал. А потом еще лучше. И где теперь Вера, что с ней, жива ли?»

Я вдруг вспомнил Веру, она всегда меня заставляла следить за внешностью. «Забудь, что ты был мужчиной. Теперь ты девушка и выглядеть должен неотразимо», — вспомнил я ее слова и даже уже начинал с ней соглашаться. Да что там греха таить, мне начинало нравиться. Видела бы она сейчас меня. И вообще, это еще хорошо, что я так выгляжу, а мог бы уже и червей кормить после всех этих передряг. Да и вообще, «были бы кости, а мясо нарастет», — так говорила моя бабушка.

Вернувшаяся Сабрина сменила мне пластырь, и я наконец-то смог сесть в ванную. Плескался я долго, минут сорок. Сабрина все это время была рядом. Она, видя мое истощение, также подбадривала меня. Я рассказал ей о своей проблеме с ногами и попросил найти подходящею обувь. Вскоре она принесла белые босоножки с ремешками, застегивающимися аж на голени.

Наплескавшись и вымывшись, я, облаченный в легкий халат и обутый, вышел в палату и тут же улегся на кровать. Наконец-то я смог немного расслабиться. Вроде в данный момент ничего не угрожало, но на душе было неспокойно, ощущение чего-то нехорошего, какой-то опасности не покидало меня и даже усиливалось. Но усталость брала свое, и вскоре я задремал, а потом даже увидел сон, он был из моей прошлой жизни. Я опять был в Грозном, нас зажали со всех сторон, мы идем на прорыв. Уже прорвав кольцо, попадаем под ураганный огонь ОМОНовцев. Даже слышу как свистят пули, меня что-то бьет в грудь, нет сил устоять, все смешалось, я уже вижу лицо генерала Мурзина и слышу его слова: «Держись сынок, еще немного, ты выживешь, мы рядом».

Проснулся я от того, что кто-то гладил меня по волосам. Это была Сабрина.

— Ты мой ангел? — задал я вопрос. — Я что, уже умер?

Она испугано уставилась на меня.

— Тебе наверное кошмар приснился, сейчас сделаем успокоительное.

— Нет не надо, я в порядке, — придя в себя, произнес я. — Я что-то говорил... а?

— Да, но я не понимаю. Кажется это был русский.

— Но я же русская, — я осмотрелся. Кажется, с того момента ничего не изменилось. — Я долго спала?

— Минут десять. С тобой хочет поговорить тот военный.

— Пусть говорит.

Она вышла, а на пороге появился Джон.

— Как наше самочувствие? — улыбаясь, спросил он.

— Как Ваше, я не в курсе, а мое хреново. И хочу сказать сразу: я не могу вспомнить, где то, что вы ищите. Может, осталось в машине, в той, в которой меня привезли.

— Там нет, — покачал он головой. — Вы же должны понимать, что своим упрямством делаете себе только хуже. Неужели Вам не хочется, чтобы весь этот кошмар закончился? Вам нужно только отдать то, что Вам не принадлежит, и все, я гарантирую Вам безопасность. Вы когда-нибудь слышали о защите свидетелей? Насколько мне известно, у Вас в России такая программа не работает.

— А так Вы не гарантируете мою безопасность?

— Сами поймите, в этой стране свои законы, мы не можем диктовать им свои условия. Если о Вас узнает полиция, мы не сможем Вас защитить и будем обязаны выдать Вас как преступницу, как оно и есть на самом деле.

— А если я вспомню, что изменится?

— Тогда мы спрячем Вас, тайно вывезем… скажем, в Израиль. А дальше… Вы понимаете.

— Нет, не понимаю, да и что об этом говорить, я все равно не могу дать Вам то, что Вы просите.

— Есть еще один вариант, — он помолчал и продолжил: — Вы, наверное, слышали о Гуантанаме?

— Первый раз слышу.

— Я скажу коротко: мы можем поместить Вас в эту тюрьму и продержать там, пока не получим то, что нам надо. Вы можете оттуда вообще не выйти.

— Я что, террористка?

— Ну вот, а говорите, что не слышали. — Раздался телефонный трекот. Он медленно достал телефон и, ответив, внимательно выслушал. — Скоро буду, — коротко бросил он и, отключив, убрал телефон. — Еще раз Вам говорю, Алина, подумайте хорошо. Мы не торопим, но времени у Вас до утра. Зачем Вам губить свою жизнь? Вы молода, красива…

— Шутите?

— Почему, мы же знаем, как Вы выглядите на самом деле. Так же знаем, что Вас похитили и хотели продать. Даже знаем, что Вам сделали пластическую операцию. Надеюсь, дальше не надо рассказывать? Если хотите, мы можем помочь Вам вернуться в Россию.

Он говорил все это на русском языке и почти без акцента. Но удивило меня не это, а его осведомленность и его вежливость. Но за всей этой вежливостью скрывался хищник. И что им еще известно?

— У вас есть, — он посмотрел на часы, — 19 часов, чтобы принять решение и выбрать один из трех вариантов.

— Каких? — я старался говорить меньше.

— Повторю. Вы отдаете нам то, что нам надо, и переходите под нашу защиту, или же мы Вас помещаем к преступникам, или отдаем местным властям, — с этими словами он встал и, улыбнувшись, направился к выходу.

— А Вы не боитесь, что я сбегу?

— Не смешите, в таком состоянии далеко не убежите. Вы это сами прекрасно понимаете. И не советую даже пробовать, тут кругом наши люди. — Он вышел из палаты.