Зоя замерла секунд на десять, прежде чем выдохнуть. А старуха, пять минут назад дышавшая в этой комнате, хотя ритм её дыхания и поза остались неизменными, оказалась невероятно далеко. Зоя ещё с минуту понаблюдала за ней и сделала Пете знак выходить.

-  Можно я потушу свет? Зажгу настольную лампу, - сказала Зоя. – Мне с детства сложно переносить полный свет в этой комнате, когда по всей квартире темно.

Петя подошёл к столу, щёлкнул выключателем, но лампа не зажглась.

-  В розетку надо, - сказала Зоя, и, ловко вытянув шнур, воткнула его в ближайшую розетку. – Ты садись, Донов, не парься.

Он всё же потушил комнатный свет, прежде чем столкнулся с новой проблемой: куда ему садиться. Выйдя от старухи, они переместились в гостиную, которую Зоя по семейной традиции называла большой комнатой. С того момента, как характер бабушкиной хвори стал очевидным, и Зоя почувствовала необходимость поселиться здесь, это стала Зоина комната. Она постелила себе на диване, не разложив его, и утром накрывала постель пледом. Потому Петя и замер перед диваном, заметив, что на нём постелено.

Зоя рухнула на диван и потянула за руку Петю. Она подобрала ноги и устроилась боком к нему.

-  Донов, садись удобнее. Можешь прилечь, если хочешь.

Они взяли с собой из кухни только бутылку и рюмки, сойдясь на том, что аппетита на новую порцию бутербродов пока нет, и сейчас важнее дать отдохнуть спинам.

-  Давай, а то я уже трезвая, - Зоя самостоятельно наполнила рюмки до краёв и протянула одну Пете.

-  Эту историю ты сейчас придумала? – спросил Петя, выпив и поставив бутылку и рюмки на комод, бывший с его стороны.

-  Раньше, - созналась Зоя. – Несколько дней назад. Мне она нравится, - она посмотрела на Петю, словно спрашивая его оценку и чтобы убедиться, что он воспринимает её слова без иронии. – Мне кажется, это то, что нужно, чтобы… Если вдруг…

-  Если вдруг что? – живо спросил Петя.

-  Если вдруг… она больше не очнётся, чтобы услышать или увидеть что-то отличное от того, что у неё голове.

-  Думаешь, у неё в голове сейчас что-нибудь есть? Какие-то мысли, воспоминания? Фантазии? Подсознание…

Зоя нервозно пожала плечами.

-  Может быть, ничего и нет… Но вдруг остаётся последняя осознанная картина? Кошмар умирания, который никогда не кончится. Вечное пламя агонии. Чем тебе не ад? Что может происходить за этими плотно сомкнутыми веками – от чего они не имеют возможности избавиться? Ты когда-нибудь слышал рассказы людей, переживших наркоз или кому, об их тревожных видениях? – Зоя с удовлетворением отметила мерцание мистического экстаза в Петиных глазах. – Например, тот же классический тоннель, в конце которого – свет. Те, кто добираются до света, возвращаются к жизни. Но что происходит с теми, кто остаётся? Ты помнишь мою учительницу по английскому - Марину Арнольдовну – которая долго болела, и несколько недель была без сознания? Она рассказывала, что бежала по тёмному лабиринту, и её преследовал мотоциклист. В конце концов, она выбралась на свет и очнулась. А что, если бы она не смогла? Вдруг, она была бы обречена вечно бегать от этого мотоциклиста? Вдруг, последний пиксель сознания –именно то, с чем входят в смерть? Я не хочу допустить, чтобы последнее её видение было спровоцировано обезболивающим и предчувствием смерти…

-  И поэтому ты…

-  И поэтому я придумала эту бредовую историю, - с неожиданной резкостью ответила Зоя, и продолжала строго, почти сердито. – Чтобы успокоить себя…

-  Ты пытаешься запрограммировать её последний сон, - развивал подтекст Петя. – Повторяя эту историю каждый раз, когда она засыпает…

-  Я понимаю, как тупо …

-  Это…. – Петя покачал головой, совершенно очарованный. – Феноменально.

Зоя сглотнула свою досаду.

-  Я знаю, на 99 процентов и больше это – бессмыслица. Но больше мне не во что верить, - она удовлетворённо хмыкнула, когда он в сердцах поцеловал её руку, и помолчала, сомневаясь, озвучить ли ещё одну мысль, и, решив, что нужно довести всё до конца, сказала почти шёпотом. -  Самое главное, о чём я мечтаю, - это быть рядом в последний момент, чтобы рассказать ей…

-  Зоя, а что бы она сделала? Если бы могла…

Зоя озадаченно отвернулась от Пети и посмотрела на своё отражение в глубине горки. Это было едва ли не единственное зеркало, в котором Зоя нравилась сама себе.

-  Она посвятила жизнь семье… Она обычная женщина, и её судьба мало чем отличалась от судеб её сверстниц. И было бы странно, если бы она хотела чего-то другого, кроме как ещё раз увидеть всех нас. Может быть, она сказала бы что-то, но это были бы самые простые слова – отнюдь не то, что могло бы заинтересовать тебя.

-  Она посвятила жизнь семье, - повторил Петя. – Тогда она могла бы посвятить свою смерть луне.

-  Почему?

-  Если бы она захотела сказать прощальные слова, это было бы завершение. А если бы она вдруг поняла, что не завершает, а начинает что-то новое, и выдала бы что-то нехарактерное для себя… Например, посвятить свою смерть луне, как бы намекая, что  она уже видит то невидимое, что недоступно нам, но доказательства чего мы, при желании, можем получить, по примеру того, как луна -  доказательство солнца для ночи.

-  Скорее, софит для волка.

-  Вот как ты думаешь, верит ли солнце в ночь? – отмахнулся Петя.

Зоя пожала плечами и, приглушённо хихикая и нескладно орудуя едва уже слушающимися её руками, наполнила снова их рюмки и жестом пригласила Петю выпить. Он охотно чокнулся с ней и проглотил коньяк.

-  А ведь это почти религиозный вопрос… Солнцу, пока оно горит, не суждено увидеть ночь, скрытую от него в его собственном свете. А вот ночь благодаря луне, на которую светит солнце, понимает, что оно есть.

Вот он растерянно считает капли крови, сигающие с подбородка и плюхающиеся на асфальт. В ушах ещё звенит от Ванечкиного кулака.

Донов, Донов, каким ты порою бываешь наивным. Всё твердил: мы с Ваней всегда найдём общий знаменатель. Предупреждали – махал рукой: Ванечка меня любит. Вот как он любовно изукрасил тебе рожицу – скажи спасибо, что хоть нос не сломал.

Вытирает кровь с лица, тянет вязкую рыжую мысль, пробивая ей путь через изумление, осознаёт потихоньку, какой пробы Ванечника любовь, наполняется обидой до самой макушки. Слова сказать не может – слёзы душат. Забывает вытереть кровь, она вновь соскальзывает на асфальт. Вот та секунда, когда от великой любви до лютой ненависти ко всему миру – расстояние длиной в чью-то верную руку.

Подумал ли он, как ему повезло, что в ту секунду эта спасительная рука оказалась рядом. Сама протянулась к нему. Обернулся, узнал – облегчение во взгляде: слава Богу, это ты! – схватился в ответ и уткнулся в плечо на целый час.

-  Я, кажется, догадываюсь, что бы я сделала… - проговорила Зоя, глядя на себя в зеркало горки расфокусированным взглядом.

-  Да ладно! – Петя подскочил на месте.

- Я бы поверила, - поверженно склоняя голову, сказала она.

-  Во что?! В солнце? В ночь? В Бога?

Один единственный раз в жизни не устроить себе развилку, не оставить путей для отступления, возможности перепрыгнуть с бордюра на бордюр.

-  В меня? Зоя! Во что бы ты поверила?

Выбросить балласт сомнений из своего сердца, набить его до треска швов неразбавленной верой.

-  В меня? Зоя! Или в себя?..

Горячо, Донов, горячо. Только пусть бы тебя отделяла от него даже и бороздка финиковой косточки, ты не произнесёшь этого слова. Оно не придёт тебе в голову. Меня, себя – это ты понимаешь. А мы, нас – понятия из другой системы координат для тебя. И это – доказательство обратного. Моя антилуна.

-  Почему ты не просишь меня обнять тебя? – спросил он, и ей показалось, что он стоит в тамбуре последнего вагона поезда, стремительно покидающего её перрон. Сначала было лето, и ничего не стоило броситься за поездом, догнать его, запрыгнуть в тамбур, где он… Но, чуть только Зоя решилась это сделать, оказалось, что перрон засыпан снегом, и повсюду сугробы, а на ней тяжёлая дубленка и сапоги на каблуках и огромные чемоданы в обеих руках, и поезд уже слишком далеко.