Зоя уязвлённо качнула головой.

-  В чём мы конкурируем?

Лолита примирительно вздохнула.

-  С тобой всё иначе, - ответила она с излишней многозначительностью. – Я не чувствую конкуренции с тобой, Зоя, и никогда не чувствовала. Но наши отношения нельзя брать за образец типичной женской дружбы, ведь они, скорее, ближе к…

-  Хорошо, а девочки, - перебила Зоя. – Какая конкуренция между вами?

Лолита задумалась.

-  Я склоняюсь к мысли, что мы слишком давно не виделись и пока присматриваемся друг к другу. Время той первой провокации ещё не наступило.

-  Но когда оно наступит, ты ответишь.

-  Да! – твёрдо и поспешно согласилась Лолита. – И это не умалит моей любви и нежности к девочкам и к тебе, не умалит вашей ценности для меня, той близости и того уникального знания друг о друге, которое бывает только между друзьями детства, - Лолита посмотрела на Зою с некоторой претензией, право на которую ей давала безбрежная вера в слова, которые она сейчас произнесла. И Зоя сникла под этим взглядом, не в силах даже внутренне связно возразить им. – Отношения между близкими людьми слишком многогранны, чтобы вписать их в одну формулу. Соперничество – это только одна из граней. А ты, по-моему, слишком заморачиваешься.

-  Нет, я просто… задумалась об этом.

-  Нет, я же вижу, что ты серьёзно. Будто пытаешься решить задачу. Закон открыть. Словно не понимая, что сама попытка – смешна.

Что-то новое зазвучало в Лолите, и Зое показалось, что это говорят годы, отделяющие их от той общей жизни, которую они проживали в детстве и которая позволяла им почти одинаково видеть то, на что они смотрели. Годы, в течение коих Лолита успела пережить тысячи мгновений, о которых Зоя только фантазировала, и испытать сотни впечатлений, по поводу которых Зоя только строила догадки. Это был опыт, который они обе получили, но уже отдельно друг от друга: Лолита – однозначно и бездумно, поставленная перед фактом объективной действительностью, а Зоя – многократно и разнообразно в своей голове, задавая и варьируя условия субъективной своей действительности. В итоге этих прожитых лет у Зои была стратегия и множество тактик бездействия, дополненных (чтобы не заскучать в этом многолетнем бездействии) коллекцией изысканий по самым разным этическим и философским вопросам, а у Лолиты – красивое, ничуть не испортившееся лицо и тело, сигарета в руке и стойкий бытовой агностицизм.

-  Но это мне и нравится, в этом я и узнаю тебя, - услышала Зоя влюблено-насмешливый голос Лолиты и одновременно почувствовала дым её сигареты. – Мой мрачный молчаливый зверёк. Тебе всегда нужен особый момент, чтобы сбросить с себя громоздкие шкуры, нарядившись в которые ты, уверяя, что тебе ничуть не жарко и не тяжело, ходишь по улицам и даже приходишь на пляж. Но я тебе обещаю, что мы доберёмся до такого момента. Потому что я хочу, наконец, лицезреть во все красе то сокровище, которое я предвидела ещё в школе, – тебя, какой ты стала, - Лолита подмигнула. –  Я знаю, - она сделала сильный акцент на этом слове. – Что нам предстоят самые приятные дни – такие, о которых вспоминают десятилетия спустя. Вот посмотри на них, посмотри на Томку… - Зоя перевела взгляд и невольно залюбовалась ладностью Тамариных движений, лёгкостью её отнюдь не худощавого тела, которое под музыку словно утратило свою массу. – Ты разве не чувствуешь?.. У меня, например, чувство родства зашкаливает… Какая, к чёрту, зависть, какое соперничество!

Покровительственный тон Лолиты вызвал у Зои двойственное чувство: с одной стороны, легкое раздражение, потому что Зоя вовсе не считала, что Лолитин реальный, но бездумный опыт имел преимущество перед её выверенными умозаключениями (тем меньше оснований было у Лолиты для наставнического обращения, поскольку та никогда не отличалась стройностью мысли), с другой стороны, именно это сочетание снисходительного тона с отсутствием у Лолиты амбиций философа (Лолита охотно признавала интеллектуальное превосходство тех, кто действительно им обладал, и это качество очень располагало к ней умных людей) возвращало Зою в детство – в ту пору, когда её размышления ещё не были такими мучительными, а большинство ныне упущенных возможностей ещё были открыты.

Зоя наблюдала за девочками с настороженной пристальностью, словно желала убедиться, что это действительно Оля, Маша и Тамара, а не какие-то чужие, по недоразумению спутанные с ними личности. Иногда она отвлекалась на игру голубей на соседской крыше: три голубя бочком двигались по карнизу, и средний голубь, как бы подпираемый следующим, вспархивал и перемещался вперёд, но вскоре тот, что оказывался посередине, делал то же самое. Когда они достигли края карниза, третий голубь (тот, что подпирал поочерёдно двух других) перелетел к другой паре голубей и затеял с ними такую же игру.

Чем дольше Зоя смотрела на девочек, тем явственнее вспоминала, и, узнавая их, поддакивала этому узнаванию, подобно тому, как бывает, когда перечитываешь книгу, в которой не помнишь уже ни сюжета, ни деталей, но вскоре ловишь себя на мысли: «да, я это уже читала, да, именно это они и должны были сделать». Да, именно так должна похлопывать себя по лбу Маша (будто пытаясь вытрусить из головы ключ), соображая, как ей распорядиться лишним яблоком – она всегда так делала, выбирая вариант ответа в тестах. Именно так должна шмыгнуть носом, пользуясь Машиной растерянностью и решаясь на дерзость отобрать это яблоко, Тамара.

И Лолита, с которой прямо на глазах слазит американский загар, исказивший её от природы смуглую кожу. Лолита, раздающая притворно-командным тоном отнюдь не притворные указания, и даже Тамаре умеющая сказать так, что та незаметно для себя исполняет. Лолита, без стеснения фальшиво затягивающая любимые фразы в песне, беспечно кривящая лицо, ничуть не заботясь о том, что оно может смотреться невыгодно, словно видя, что дурашливые гримасы не портят его, начинающая пританцовывать, не смущаясь тем, что её движения уступают в грациозности Тамариным, и навязчиво пристраивающаяся к ней спиной, и так же внезапно отвлекающаяся, чтобы подхватить падающую со стола ложку. Лолита с её грубоватыми и даже немного неуклюжими, но невероятно притягательными жестами, с её нагловатым, претенциозным и вместе с тем нежным и всепрощающим взглядом, с её резким, но не становящимся от этой резкости неласковым голосом, с широко распахнутыми от возмущения или изумления и насторожено прищуренными глазами.

Зоя почувствовала ветер не щеках. Не слишком тёплый, но ещё пахнущий летом. Голуби куда-то делись с соседской крыши. Потом она услышала продолжительный скрип тормозов – в нескольких кварталах остановилась маршрутка, и потом – отдалённый и такой неправдоподобный, словно призрак, хоровой ребячий гвалт. И так обнадёживающе зашелестели пожелтевшие листья, готовые по первому знаку ностальгии отпроситься у веток на танец, но Зоя не могла найти, чем бы заманить сюда ностальгию, ведь среди здешних домов едва ли нашёлся бы достаточно старый, чтобы закачаться всеми стенами. И вдруг зазвучал тот самый, напоминающий россыпь жемчужин, смех Лолиты, и Зоя почувствовала прилив сладковатой слюны, провоцирующий лёгкую тошноту, как бывает, когда съешь баклажан или в секунду не слишком досадного разоблачения.

Через час они уже сидели за столом. Лолита самостоятельно наполнила Зоину тарелку понемногу почти всем, что было на столе, и решительно подвинула к Зое бокал с розовым вином. Зое стало смешно из-за того, что Маша, Тома и Лолита давеча так долго спорили, жарить ли шашлык, не дожидаясь Серёжи, который должен был приехать позже вечером, когда уже будет не до шашлыка, или перенести жарку на завтра, обойдясь тем, что есть: потому что здесь были и Машины куриные отбивные, и домашние колбаски Лолитиной мамы, и свинина по-французски, и несколько видов салями, и печёночный рулет. И это не говоря о соленьях, копчёной сёмге, сулугуни в лаваше, двух майонезных салатах, оригинальной закуске и гвозде программы, ради которого, как пошутила Маша, все и собрались, – тыквенно-яблочном салате с грецкими орехами.