-  Прохладно, - поежившись, заметила Тамара.

- Угу, сейчас будем переходить в дом, - запинаясь, отозвалась Маша, набирая текст на клавиатуре смартфона. - Наша фотка порвала общественность, - воодушевлённо сообщила она. – За десять минут двадцать лайков, и тыща комментариев. Олька, пишут, что ты богиня! Кудюкина тоже лайкнула, кстати.

-  Покажи, что ты там выложила, - подсела к ней Тамара. – «А мы всё так же жизни  главные герои». Поэтично. И… претенциозно.

-  Ты почитай комментарии! Тебя вообще половина наших одноклассников не узнали. Сплошные комплименты и восторги. Лолита, запиши в свой список ещё десяток поклонников. Зойка, помнишь Борю Геворкяна? Пишет, что ты восхитительно выглядишь.

-  Почему меня не узнали, я сильно изменилась? – потребовала ответа Тамара.

-  Была пацанка, а стала бизнес леди, - подтвердила Маша, удостаивая её коротким взглядом. – Хотя твоя харизма при тебе, как всегда.

-  Что вы там! – проворчала Лолита, протягивая руку к смартфону.

-  Да погоди! Смотри, смотри, Кудюкина! Пишет: «Ну красавицы же! Запредельная фотка!».

-  Выключай, - приказала Лолита.

-  Минуту, секунду!

-  Выключай, - настаивала Лолита, улучила момент, вырвала смартфон у Маши из рук, погасила экран и с суровым видом протянула обратно.

-  Я замёрзла, - напомнила Тамара.

-  Идём! идём! – отряхнувшись, словно от чар, в следующее мгновение Маша с двумя стопками тарелок, придерживая дверную сетку бедром, уже протискивалась в кухню.

Безнадёжно, безнадёжно... Как всё просто у них. Подходит, не подходит. Решила – забыла, сошлась – разошлась. Сложно нарушить покой. Если бы всё могло быть так легко.

По Зоиной спине промчались вспугнутые ветром мурашки. Начал накрапывать дождь. По улице в одну сторону простиралась мутная тьма, а в другой дежурил отряд фонарей. Зоя, поколебавшись, прикрыла за собой калитку и зашагала в тёмную сторону – на окраину посёлка. Удалившись на сотню метров, она для храбрости закурила.

«Звучит заманчиво».

Зачем было это говорить. Зачем эти отнюдь не тонкие намёки, полуимпульсы и следующие за ними отступления, если не ради того, чтобы держать её на крючке. Ведь он мог бы помочь ей. Отстраниться один единственный раз, не давая им поводов продолжать. Но нет, он продолжает изводить её, продолжает играть, заставляя её чувствовать, будто хочет большего.

-  Это невыносимо, - прошептала Зоя и затряслась. Слёзы досады жгли её глаза. – Я больше не могу. Больше не могу, - повторяла она, плача.

Нужно покончить с этим, решила она, и почувствовала желание немедленно написать ему. «Некоторые верят, что сделать несчастный брак счастливым можно с помощью их советов», напишет она ему. Он ответит: «А я смотрю турнир по крокету и плачу от восторга. В следующий раз посмотрим вместе!». Или «Чувствуешь себя жирафой Софи в гостях у Барби? А я предупреждал!» Или «Вот высплюсь и спасу тебя оттуда. Или, ладно, выезжаю». Он ответит что-то, что она не в состоянии предвидеть, но его ответ заставит её улыбнуться. Он напишет что-то такое, что даст новое направление её мыслям. Одним коротким сообщением он разбудит её и убедит, что всё, о чём она думала до этой минуты, - всего лишь ночной кошмар.

Нет никакого Донова. Нужно представить себе, что он умер. И она свободна. Быть рабой обстоятельств убого и ненадёжно. Нужно покончить с ним по своей воле. Просто перестать держать связь. Игнорировать его звонки, не отвечать на сообщения. Полгода. А потом – можно. Устроить сбой в его программе и посмотреть, что из этого получится. Пусть звонит, пусть беспокоится, пусть приходит и дежурит под балконом, пусть угрожает самоубийством, пусть обидится и исчезнет, пусть забудет – что угодно пусть творит, надо выдержать. Занять себя чем-то в это время. Каким-нибудь изнуряющим спортом. Или взяться за благотворительную миссию – так чтобы нельзя было соскочить.

«Ему Зоя нравилась. Безответно», - вдруг всплыли в Зоиной памяти парализующие слова, произнесённые Тамарой на их предыдущей встрече. Она затаила дыхание. Неужели Тамара и правда это сказала или то была лишь фантазия, в которую трансформировался реальный диалог? Может быть, Тамарины рассказы о её любовнике Жорике – тоже всего лишь фантазия, скрывающая от Зои жестокую суть реального разговора о человеке, который поработил её подсознание? Поработил умышленно и технично, изучив её всю, чтобы иметь при себе, как вечно свою. Пока нужна...

Если бы можно было прямо спросить у Тамары, говорила она эти слова про Донова или нет!

«Знаки внимания оказывал, чтобы Зою позлить», - это тоже она произнесла. Прямо сказала, что он оказывал ей, Тамаре, знаки внимания только лишь ради того, чтобы позлить Зою, интриган эдакий.

Что они могут знать о нём? Как смеют считать его интриганом? Донова, который презирает притворство в чувствах! Который действует интуитивно на каждом шагу. Приписывать ему хитроумный план завоевания. Донов, чьи манипуляции крушатся о его же собственную логику, как корабль о скалу. Буде он вздумал интриговать, его максимализм придушил бы его собственными же его руками. Что они могут знать о его душе? Что они видят в нём? Гения-ловеласа? Разве пришли бы им в их банальные головы истинные мотивы его поступков?

Ведь только везение спасает его. Страшно представить, если бы он угодил в руки эдакой прожжённой кошки, что она вкладывала бы в его сердце, которое он отдал бы ей без оглядки, лишь бы не отвлекаться от своих фантазий.

Зоя снова заплакала, на этот раз горько-горько, слезами жалости.

- Ведь то, что он делает со мной, - не так уж странно, – сказала она вслух в надежде, что звук собственного голоса успокоит её. – Да, он привязывает меня, но он не манипулирует мной. Он цепляется за меня, потому что нуждается во мне. Если бы он угодил в руки к Тамаре! К Тамаре, чей интеллект и чья харизма ослепили бы его на очень долгий срок, что стало бы с ним в конце!.. Нет, Донову просто нельзя так попадать.

«Если бы ты была моей женой...» По небу скользнуло лезвие огромных ножниц, разрезающих пространство, - до такой степени эпично это прозвучало.

... Его женой...

Неуверенность в своих чувствах – это крыша над головой. Что ещё ей остаётся? Он не может требовать от неё шага, который ей не свойственен. Он обязан оставить ей эту неуверенность, возможность спрятаться за неё. Только это одно! Если бы они оба изредка притворялись, что верят в её неуверенность, - она бы ни одного единственного раза не дала ему повода усомниться в своих чувствах и даже простила бы ему собственные сомнения в его чувствах. Простила бы за это миражное право сохранить неуверенность в своих чувствах.

Ну как заставить его принять это?

Что сделать, чтобы что-то изменилось?

Неужели нет другого способа, чем эти полгода?

А если за это время что-то случится с ним, ей останется только...

«Я похож на Болванщинка?», вспомнила она его дурацкий вопрос и прыснула. У него было такое лицо, словно его разбудили после столетней спячки.

Она набрала в окошке сообщения: «Какого чёрта ты всегда прав?». Потом глянула в темноту и снова улыбнулась, вообразив, что отправляет сообщение. Вот подобрался бы бес или, в крайнем случае, петух какой-нибудь соседский укусить за палец – одно испуганное нажатие и всё, поздно, ушло. Покой состоявшегося – без пяти минут блаженство.

Зоя погладила экран большим пальцем. Потом ещё раз, более тщательно, словно очищая. Скрыла начало фразы, прилипла взглядом к концовке. Кусай! Застучала пальцем по экрану – стёрла. Всегда прав… Родной, ну разве я могу к тебе совсем ни с чём?… Снова набрала – буква в букву, то же самое.

Неисповедимый мой… Метко. Стёрла старое. Набрала «Неисповедимый» - невзрачное, сутуловатое слово, с не слишком коротко стриженым затылком, оно вдруг чихнуло нежностью, и у Зои запершило в горле. Добавила – «мой». И как будто почти нажала! Или всё же нажала? Палец скользнул…