Немного порывшись, я вытянул нитку жемчуга, подцепил монокль и насчитал пятнадцать или шестнадцать помад, вызвавших некоторое недоумение, но я почти сразу нашел им объяснение. Если Леро имел неодолимое влечение к чужим вещам, то это единственное, что он мог стащить у своих шлюх.

Больше всего меня заинтересовала книжечка, обтянутая золотистой тканью. Я собрался ее открыть, но заметил собственные часы на самом дне ящика. Я забыл о книжке, в замешательстве достал их, и несколько минут держал на ладони.

Репетир не украли в «Карнавале» как сказал Леро. Вернее его зачем – то забрал Леро. Я положил часы на место. Они не имели для меня особой ценности, подаренные Гийомом, значили намного больше.

Мелькнула смешная мысль, что где – нибудь здесь валялся мой гребешок, который поэт однажды положил в карман, приняв за свой, и малахитовая пепельница, исчезнувшая из дома после его визита. И с грустью понял, что красивый серебряный портсигар, который Леро подарил на позапрошлое Рождество, был не душевным порывом, как считал я, а лишь извинением за маленькую слабость.

Я снова взял в руки книжечку. Несколько страниц помеченные 39 годом были исписаны красивым женским почерком. Я пробежал глазами по строчкам. Это был дневник, со всеми смешными девичьими печалями и тревогами наполнявшими головку какой – то юной особы, и неизвестно как очутившийся в комоде Гийома.

Впрочем, так же там оказалось и все остальное. Как я ни старался, никак не мог представить себе моего блестящего Леро жалко прячущего добычу под сюртуком. Ведь как - то же он проносил домой трофеи. Хотя возможно некоторые из них были в нем просто забыты. Я задвинул ящик, не желая об этом думать.

В углу спальни помещался массивный шкаф семнадцатого века. На его фасаде был восхитительно вырезан рубенсовский «Суд Париса». Разглядывая деревянную картину, я случайно раздвинул дверцы в стороны, и, наверное, целый час перебирал гардероб Гийома. Меня поразили в нем несколько цветных сюртуков и фраков. Я даже не представлял куда поэт мог надевать такие вещи, только если на какой – нибудь карнавал.

Поддавшись искушению, я вытащил одну рубашку, и, зарывшись в нее лицом, втянул носом самый любимый запах в мире. Запах Гийома Леро. Хотя по сути вдохнул лишь аромат духов, настолько въевшийся в ткань, что от него не избавляла даже стирка.

В брюках начало становиться тесно. Я кинул рубашку на кровать, и, надавливая на нее своим телом, получил слабое облегчение.

Я застелил постель. Бросил испорченную сорочку в корзину с грязным бельем, и вернулся в гостиную. Немного подумав, задул свечи, и расслабленный вытянулся на диване.

*****

Когда Леро вернулся, была уже глухая ночь. Я даже успел несколько раз задремать, но услышав шаги, мгновенно открыл глаза.

- Черт… Ты здесь еще… оуу… - Леро обо что – то запнулся и чуть не полетел.

- Нужно было оставить дверь не запертой? У меня нет ключа.

- И не будет. Но я бы пережил, если бы меня обокрали, а вот тебя… не уверен, что переживу. Нравится в темноте сидеть?

- Боялся, что ты увидишь свет, и снова уйдешь.

- Тогда правильно сделал. Подвинься… – я подобрал ноги, и Леро свалился на диван. Поэт был пьян, хотя я не представлял, сколько он должен был выпить для этого.

- Ты напился... Из - за меня?

- Так уж не льсти себе…

- А с кем пил? Не один же.

- С Камилем… не только пил, конечно, - добавил Леро, посмеиваясь. – Мой сладкий амурчик… Только думаю, о нем… и уже всего волнует.

- Поэтому охладел ко мне? Из – за Камиля?

- Не только из – за него, Жан – Мишель… - Гийом скинул обувь и забросил на меня ноги. - Помнешь? Я прошел, километров сто, не меньше.

Еле сдерживая радость, я начал массировать вспотевшие ступни Леро.

- Где же вы познакомились… с Камилем?

- В одном бордельчике. Ками там настоящая звезда… звездочка. Нужен адрес?

- Не нужен, - фыркнул я. – Кошмар, Гийом… Сколько ему лет?

- Тринадцать. Говорит тринадцать… но он, пожалуй… выглядит... помоложе.

- А у тебя, были… помоложе?

- Тебя это смущает? – уклончиво спросил Гийом.

- Еще как… Это странно… Что тебя в них привлекает?

- Не знаю… Что тебя привлекает во мне?

- Все… все, Гийом…

- Ну, вот и меня так же. Жаль, Мати, мы с тобой не пересеклись раньше … - со смешком произнес Леро. – Ты даже сейчас довольно миленький. Могу представить, каким ты был ангелком лет десять назад.

- Так… в этом проблема, Гийом?

- И она не решается. Хотя мы пробуем разные способы… - он ткнул меня пяткой, потому что я забыл о его ногах.

- И сколько было твоему самому молодому приятелю? – мрачно спросил я, снова разминая ему стопу.

- Уверен… что хочешь это знать?

- Ты меня пугаешь, Леро…

- А меня пугает, что новое поколение совсем не волнует поэзия. Камиль, например не знает ни одного моего стихотворения. Только имя слышал. Возмутительно.

Я тихо засмеялся.

- Странно, от него этого ждать. Но ты, конечно, исправил такой пробел в его образовании?

- Поверь, мы находим, чем себя занять наедине. Да и просвещать шлюх я как – то не горю желанием.

- Но эта, наверное, особенная раз ты столько о ней говоришь.

- Особенная - ты. А Ками просто любимая.

- Даже так… - я закусил губу. Я уже едва находил силы чтобы сдержаться, и не наговорить того о чем бы потом пожалел. - Что мне сделать, чтобы стать любимой?

Гийом вздохнул, не желая ничего объяснять, но все же ответил, видимо понимая, что я все равно повторю вопрос.

- Жан – Ми, я тебе уже все сказал... Бывают моменты, когда мне хорошо и с тобой. Можем видеться иногда. Но только когда я хочу. Не надоедай... Не ломись в дверь, и не карауль под окнами. Я перестал, есть в «Гроте» из – за тебя, а было так удобно перекусывать рядом с домом. Но мне нужно плестись полквартала на завтрак или обед, только, чтобы случайно с тобой не встретится в окрестностях. Приходится ужинать в «Карнавале», потому что это единственное место, куда ты без меня не ходишь, а еда там полная дрянь. Хотя сейчас ты и там ошиваешься. Я думал что, Блез хоть немного тебя отвлечет. Ты успокоишься, и отвяжешься, наконец. Но… ничего не изменилось. Только бросаю деньги на ветер.

- Ты… ты что платишь Блезу, чтобы он развлекал меня?

- Больше не буду. Все равно приходится снимать номера в отелях, чтобы ты меня не нашел, или скитаться по друзьям. Покупать другую квартиру не вижу смысла, если ты узнаешь адрес, все будет напрасно. Сегодня тоже нужно было остаться в гостинице. Я просто не думал, что ты просидишь здесь десять часов… Что ты делал десять часов?

- Три месяца назад в «Пандоре» была заметка, что Гийом Леро перелез по балкону к Гюго, я пытался тебя найти тогда. Я решил, что написали какую – то глупость, даже ты не мог этого сделать… Мог?

- Не знал, куда уже от тебя деться. Виктор хохотал надо мной весь вечер. А я даже сейчас не смеюсь. Ты мне не ответил…

- Я не могу без тебя жить, Гийом. Можешь посмеяться над этим.

Леро отвернулся.

- Гийом, я не могу без тебя жить, - повторил я, - не могу и не хочу…

- Да хватит уже! Я понял! Понял… - он откинул голову на спинку дивана, и надолго замолчал.

Мне показалось в темноте, что Леро заснул, но он вздохнул и заговорил.

- Была история до тебя, Мати… неприятная. Я познакомился с молоденьким поэтом. Эмиль писал прекрасные стихи… очень нежные… Он посвящал их мне. Мило, конечно… но совершенно зря. Эмиль не интересовал меня. Мальчишка, конечно, не лез в мою жизнь как ты, но успел порядочно надоесть… Я пересекся с ним в кафе, он был там с друзьями, и… подошел ко мне. Просил сделать вид, что мы знакомы, чтобы покрасоваться перед ними. Я засмеялся и ответил, что мы, знакомы, но я могу сделать что – нибудь другое. Я поцеловал его в губы, и за руку довел до своего столика, потому что Эмиль, кажется, был готов упасть в обморок после этого. Мы провели вместе ночь, и встретились еще пару раз, но потом… я просто не знал, как от него отделаться. Я пытался это объяснить, но Эмиль или не понимал, или не мог принять отказа. Умолял… не бросать его. Часами рыдал на полу в гостиной и не желал подниматься. Это было ужасно… Лежал весь в соплях, и вопил, едва я к нему прикасался. Я перестал. Иногда приходилось перешагивать через него, чтобы добраться до уборной. Я терпел эти причуды четыре месяца. А однажды не выдержал... и наговорил гадостей. Все выплеснул. Велел выметаться, и забыть дорогу в мой дом. И тогда Эмиль начал угрожать, что покончит собой, если я оборву нашу связь. Я сказал.… Сказал… что он может поступать, как ему вздумается. И что… буду рад, если так случиться. Я… наверное повторил несколько раз те слова. Слишком много раз… Спросил… какие цветы он любит и обещал прислать венок на гроб. Сто венков. Еще что – то… - Леро начал тереть переносицу. – Эмиль… прострелил… себе голову следующим вечером… из отцовского револьвера. Чарли назвал меня чудовищем, потому что я довел мальчика до этого. Только он не знал обо всех подробностях. У меня язык не повернулся признаться в том, что я сгоряча ляпнул в тот день… Мать Эмиля потом принесла записку, которую ее сын написал мне за несколько минут до смерти. Бумажка была вся в крови. Женщина трясла ее в руке, рыдала, и спрашивала: «Что это значит?», «Что это значит, месье Леро?». У них с Эмилем были очень похожие голоса. Мелодичные, как колокольчики. Они, наверное, чудесно пели…

- И что было в записке? – тихо спросил я, потому что Гийом замолк.

- В записке? Не знаю… было неприятно к ней притрагиваться, и я попросил бросить ее в камин. И мне не нужна еще одна такая история.

- Я не собираюсь убивать себя. Хотя ты делаешь все, чтобы я захотел.

- Точно не хочешь? А то был бы выход… - сказал Гийом со смешком.

Я вздохнул.

- Ты всегда сначала говоришь, а потом думаешь?

- Нет… но я часто путаю порядок этих действий.

- Мальчик умер из – за этой путаницы.

- Да, мне плевать на этого мальчика! - взорвался Гийом. - И на тебя плевать! Не я вымаливал этих отношений, а вы! Почему я должен думать о вас?! Почему?! Я не хочу!!