- По – твоему история менее ценная, чем искусство?

- История - это глиняная наука, и мнется в любых руках. А в искусстве больше истории, чем в самой истории. Поэтому да, оно ценнее.

- Но моя картина все равно уступает фотографии? – с досадой спросил я.

- Я этого не сказал… - возразил Леро. - Она просто ничего не говорит обо мне. Хотя в ней… как будто мое лицо.

- Как будто?! – не выдержал я. – Леро, я слушал тебя и переправлял все, как ты просил! И ты все равно считал, что этого мало. Теперь нет? Не понимаю… чего ты хочешь!!

- Я объяснял… но ты половину пропускал мимо ушей. Ты всегда так делаешь, Жан – Мишель. Это раздражает.

- Просто ты говоришь так много, что… Давай я что – нибудь исправлю, Ги.

Поэт покачал головой, и его рука соскользнула с моего плеча.

- Не надо… но я не буду забирать портрет.

- Как это не будешь? – опешил я. - Почему?

- Пусть останется у тебя… мне то он вообще не нужен.

Я скрестил на груди руки, и недовольно смотрел на Леро.

- Не нужен? Тогда зачем заставил его писать?

- Именно, Жан – Ми – заставил. Вряд ли бы ты поборол такое искушение, - Гийом поставил фужер на стол. Взял валявшуюся рядом кисть, и погладил ворс пальцем... - Но если ты действительно решил покончить с живописью, не вижу смысла дальше этим заниматься.

Я ничего не ответил, повернулся к мольберту, и несколько секунд смотрел на портрет. Забавный способ вернуть меня к искусству, но совершенно напрасный, точка уже поставлена, а это последняя картина лишь небольшой постскриптум.

- Портрет... последнее, что нас связывает.

- Это не так, - возразил Леро, с треском ломая кисточку. – О… извини…

- У тебя есть еще предлог ко мне приходить?

- Нет… но он есть у тебя… ведь мы не можем быть только друзьями, нам всегда нужно что – нибудь еще… - мягко улыбнулся Леро, бросая обломки кисти в коробку с мусором, - только не приходи слишком часто, как ты это любишь…

- Ги, я делаю это потому что…

- Успеешь послать картину на Всемирную Выставку?

Я ответил, что не набрался бы для этого смелости, тем более после его брошенных мне слов.

- Глупости делать у тебя обычно смелости хватает, - со смешком заметил Леро.

Я хотел совершить еще одну и опустился перед ним на колени. Но Гийом не давал к себе прикоснуться, и только тихо просил подняться.

- Почему нет, Ги? – чуть ли не со слезами, я цеплялся за его брюки, и умолял позволить хоть что – нибудь.

- Я не хочу… Жан – Ми… встань… Встань, пожалуйста… - ничего не добившись, Леро начал гладить меня по волосам. – Успокойся… ну, мышонок…

- Ты даже свои игры с туфлями забыл. Тебе это больше не нужно?

- Сам же не любишь их…

- Я люблю тебя… - прошептал я.

- Мне надо… идти, Жан – Ми. Мы… собирались на «Охотницу» с Эриком. Он ни разу не был. Не читал даже. Ну, хочешь, пойдем вместе? Сядем в ложу, хотя я не люблю. Ни черта там не видно…

- Я хочу, чтобы ты остался со мной… сегодня… Останься, Ги… умоляю…

- Я приду на неделе… Хорошо? Или давай, завтра… Ну, ты так и будешь держать меня? – вздохнул он, потому что я крепко обхватил его за ноги.

- Не понимаю… тебе ведь никогда не нравились парни такого возраста… Я был уверен, что этот гаденыш надоест тебе через неделю… уверен… Но... вы вместе…

- Хватит, Жан - Мишель…

- Чем Белл тебя зацепил? Что в этой дряни такого, чего нет во мне?! Ну, что?!

Вместо ответа Леро шлепнул меня по лицу тыльной стороной ладони. Потом отошел, и отряхнул помятые брюки. Но я уже нащупал верное направление. Слова сами слетали с языка. И я только удивлялся, что Леро столько терпит. Наконец он не выдержал, подошел ко мне и отхлестал по щекам. Я не защищался, и почти с удовольствием подставлял лицо под удары. Я хотел хоть какой – нибудь близости с Гийомом Леро. Пусть даже такой сомнительной.

Гийом вдруг опустил руку.

- Тебе что нравится?

С разбитого носа стекала струйка крови, но я смотрел на Леро снизу вверх, и улыбался.

- Гийом, мне нравится все, что ты делаешь.

- Знаешь, что не нравится мне? – поэт протянул кружевной платок, и я прижал его к ране. - Когда люди говорят так. Это ужасно на самом деле… - Леро немного помолчал и продолжил. - В следующее воскресенье… Чепперы… устраивают ужин. Я видимо буду чем – то вроде десерта. Держи себя там, в руках, ладно?

- Как? Не съесть тебя?

Поэт вздохнул.

- Может тебе… совсем… не ходить, Жан - Мишель?

- Это еще почему? – рассмеялся я.

- Ну, хотя бы потому, что ты наговорил об Эрике пять минут назад… Только будешь раздражаться весь вечер. Я не хочу скандала.

- Я и не собирался идти. Но теперь точно приду, - пообещал я со злостью.

Леро взял шляпу, и долго стряхивал пылинки.

- Прекрасно… Но если испортишь ужин, Мати, можешь обо мне забыть навсегда. Я не шучу, поэтому подумай об этом.

*****

Не отрывая глаз от портрета, я нюхал надушенный платок Леро. Картина была почти готова, но я не торопился ее завершать. Еще ни одна работа не приносила такого удовольствия как эта, и я растягивал ее, насколько мог.

Я изобразил поэта в небрежной позе, с пером и листом бумаги в руке. Леро собирался читать стихи, но в ту минуту что – то его отвлекло и заставило рассмеяться. Таким он и был. Всегда насмешливым, и ослепительным.

По просьбе Гийома я исправил ему нос, и изменил серый цвет глаз на голубой. Я начал спорить из – за этого, но Леро настоял. Хотя как настоял… улучил минуту, когда я отвлекся, и подкрасил. Я разозлился и предложил ему самому дописать свой портрет. Гийом пожал плечами и собрался окончательно убить мою работу, пока я со смехом его не оттолкнул. Это был забавный вечер. Мне стоило большого труда, убедить «художника» приглушить дикий голубой оттенок, который ему приглянулся.

Уже смеясь, я спросил, что ему переделать еще. Он подумал, и заметил, что лишних пять – семь сантиметров в росте совсем не испортили бы картины, как не испортили бы ее и несколько исчезнувших со лба морщинок. Не знаю, почему Гийома это волновало. В нем не было ни одного изъяна.

На лице еще приятно ныли его пощечины. Я опустился на колени перед своим божеством, и нетерпеливо расстегнул пуговицы на брюках.

Я мерил шагами комнату и размышлял, какой бы была моя жизнь без этой отчаянной, убивающей меня страсти? Я закрыл глаза, пытаясь об этом не думать. Я страдал и умирал от этой любви, но она все равно была мне нужна, так же как оказалась нужна и любовь Белла. Эрик был моим. А он так легко перешагнул нашу историю. И начал новую с Леро.

Я глотал вино прямо из бутылки, и мрачно вспоминал связь с американцем. За год у нас были приятные моменты. Мне было хорошо с ним, ему может быть нет, но он говорил, что любит меня. Под каштаном в Тюильри Белл коснулся моей щеки и прошептал это одними губами. Теперь я понял, чего стояла его любовь. Одного вечера с Леро. Даже не думал, что это так сильно и долго будет меня цеплять.

Я остановился у своего пейзажа, пережившего не одну художественную лавку. Я забрал его, понимая, что никогда не продам. Это был не единственный, раз, когда приходилось так поступать. Я поднес бутылку к полотну, и вылил на него божоле. По холсту потекли грязные ручьи краски и вина. Так было не хуже.

В каком – то порыве мне захотелось повторить одну из картин Эрика, которую я однажды нашел в его мастерской. Удивительная работа не выходили из головы все это время, я даже мысленно пытался ее изобразить. Я решился. Закрепил холст на мольберте, взял масло и мастихин, которые использовал Белл, и начал работу.

Ужасная глупость. Я перенял идею, но не передал ни одного оттенка его «Чувств». Вышло лишь их жалкое, мертвое подобие.

Я перевернул мольберт, и, пачкаясь в краске, разорвал фальшивку. Пустым взглядом прошелся по своим полотнам. Я ненавидел все, что делал. Ненавидел себя, Эрика, Леро. Задыхаясь от ярости, я хватал картины и рвал на куски. Я превратил комнату в настоящую свалку своих надежд и своей жизни.

Я остановился только перед портретом Гийома Леро. Я упал перед ним на колени, и рыдал от бессилия и злости. Моя бездарная картина не стоила ничего, кроме того, что на ней был изображен лучший поэт Франции.

*****

Ночь была накинута на город словно темная женская вуаль, едва позволяя видеть дорогу впереди себя. Я просидел в «Тан Ао» до закрытия и теперь шатаясь, шел по пустому бульвару. Несколько раз я терялся, и бессмысленно плутал по узким улочкам. Было слишком темно чтобы искать какие – то ориентиры. Я устал, сел у стены в каком – то переулке, и задремал.

Холод заставил подняться и пробродить еще несколько часов по набережной, на которую меня вывела чистая случайность. Оттуда я решил добраться до Мюна, раз уж оказался в его краях.

Марсель выглядел сонным и слегка помятым. Кажется, я выдернул его из постели.

- Что - то случилось, Жан - Мишель? Ты… с кем – то подрался?

- Нет… Неудачно чихнул.…

- О… ну бывает… - Мюн потер свой выпуклый нос и впустил меня в дом.

Я давно у него не был, поэтому первое, что бросилось в глаза в гостиной - огромный рояль, о котором говорила Жюстин. Он оказался в очень плохом состоянии, во всяком случае, внешне и требовал немедленной реставрации, но на нем играл Бетховен, и это все прощало. Кажется, я произнес это вслух. Потому что Мюн ответил, что это был Скарлатти.

- Извини, я забыл…

- Ну, так, что стряслось? – спросил Марсель, с трудом втискиваясь, в кресло.

- Ничего… Все в порядке.

- Значит, ты пришел в четыре утра, сказать, что все в порядке? Я… очень рад.

- А я рад, что у тебя появилось чувство юмора.

- Не знаю чему вы тут радуетесь, но… - в комнату как фурия влетела взбешенная Жюстин, увидев меня она осеклась, и инстинктивно подобрала полы молочно - розового пеньюара больше открывающего все прелести, нежели что – то скрывающего. - Жан – Мишель… не знала что это ты…

Жюстин подошла и поцеловала меня. Я извинился за вторжение. Впрочем, не очень искренне. Она была так хороша, что я… я едва находил в себе силы, чтобы не щупать ее глазами. Кажется, заметив это, Марсель попытался отправить жену одеться. Жюстин восприняла просьбу почти как оскорбление. Но потом скрылась на кухне решив приготовить нам чай.