Я смотрел на Леро, и не понимал, зачем он это говорит. Я не хотел знать подобных вещей. Его жизнь была моей с той минуты в Тюильри, когда я подошел к нему. Ослепительному, великолепному Гийому Леро, которого я боготворил всю жизнь. А это все как – то пачкало его, делало таким слабым, уязвимым, грязным. Я буквально чувствовал на Леро запах старого пота Сюркуфа, и едва сдерживался, чтобы не поморщиться. Казалось, я не имел права знать все это, а он продолжал и продолжал говорить, словно желая, избавится от всего, что накопилось в душе. Ладонь Гийома все время гладила простынь, и он уже должен был протереть в ней дыру. Я понял, что с меня хватит.

- Сколько это длилось… с Сюркуфом? – перебил я, накрывая его руку своей, чтобы наконец, остановить.

Гийом замолчал и рассеянно провел пальцами по волосам.

- Почти год… Андре лишили места за подобную связь… с другим мальчиком. Сюркуф всем казался образцом добропорядочности. У него самого было шестеро детей. И такой скандал... Но я был счастлив, что не наша история получила огласку. Я бы этого… не пережил.

- Ты рассказывал обо всем этом Эрику?

Гийом снова начал трепать белье.

- Он, хотел знать, откуда у меня... пристрастие к боли… Но я сам не знаю… а Сюркуф был лишь следствием, а не причиной.

- А Белла ты не боялся разочаровать такими признаниями?

Леро опустил глаза.

- Боялся... Но это… как – то… случайно вышло, когда мы... В общем, я ударился об этот столбик, - Гийом дотронулся до опоры кровати, - и разбил губы. Эрик хотел что – то сделать, но я сказал, чтобы он не останавливался, и мне все нравится…

- Хватит, Леро! – я не выдержал, и поднялся с постели. - Я не хочу знать, что вы вытворяли здесь с Эриком.

- Ты редко когда давал нам побыть вдвоем, так что все знаешь… но ладно я не буду.

Я поднялся и начал одеваться. Мне было плевать на Эрика, и их постель, я просто оказался не готов слушать что – нибудь еще.

- Мышонок…

Я справился с манжетами и обернулся на Леро. Он теперь редко так меня называл, хотя я, наверное, уже не был против. Гийом заложил руки за голову и как – то мягко смотрел на меня.

- Куда ты? Не уходи сегодня...

Несколько секунд я колебался. После всех сегодняшних историй, остался неприятный осадок, но Леро попросил об этом… Я нехотя кивнул и лег к нему.

- Эй… в одежде не надо… - запоздало сказал Гийом, но я уже обнимал его. Знал бы он, что я однажды делал в его постели, с его одеждой.

*****

Часть 4

Я восхищался и боготворил Леро задолго до нашего знакомства. После рокового бала в Тюильри я всю ночь провалялся в бреду. То смеясь, то плача, вспоминая каждый взгляд, жест и слово поэта, казнил себя за произнесенные глупости. И сочинял то, что хотел сказать кумиру, но не смог из – за смущения. В этом не оставалось смысла, но я отчаянно повторял речь, пока, не забылся тяжелым, дурным сном.

Я вымаливал любовь у Леро как милостыню, радуясь каждому брошенному грошу. И учился находить удовольствие в унижениях, которым он меня подвергал. Границы дозволенного, раздвигались до тех пор, пока окончательно не растворились в пороке и вине, владевших нами обоими. Я потерял гордость, разум и с отчаянием подчинился своей страсти. Но теперь… Теперь я ничего к нему не испытывал.

Возможно, я никогда не любил Гийома Леро. Любил лишь образ, который сам себе вылепил. Сейчас образ рассыпался и я видел поэта таким, каким он был на самом деле: нервным, от этого наигранно веселым, слабым и неуверенным, поэтому наглым и высокомерным. А еще смешным, неловким и совершенно нелепым.

После смерти Эрика, Леро так похудел, что одежда начала на нем болтаться, а он не обращал внимания. Это замечал я. Как замечал и несколько посветлевших прядей в волосах. Хотя не знаю, что меня удивляло, Гийом был только на пять лет младше отца, а я давно считал того стариком.

С грустью я продолжал находить в лице любовника одни недостатки, которые, вероятно, отказывался видеть до этого. Леро совсем не был красив, как всегда полагал я. В нем было даже что – то неприятное, и лишь вглядываясь в его черты, они приобретали какой – то необъяснимый и притягательный оттенок. Но притяжение становилось все слабее, и слабее, и грозило вовсе исчезнуть. Настоящий Гийом Леро, которого я узнал, мне совсем не нравился. И теперь от наших встреч я испытывал лишь странный, сладковатый осадок разочарования.

Когда Леро сегодня позировал, я понял, что больше не хочу его рисовать. Каждый новый мазок краски стирал о нем впечатление, заполняя каким – то бессмысленным сходством. Я не мог избавиться от ощущения, что делаю что – то неправильное. На картине по – прежнему оставалось мое восхищение Гийомом Леро, и я не желал терять его хотя бы там.

Наверное, я еще любил Гийома, но это были последние всполохи пламени, которые задыхались, и умирали, оставляя после себя лишь черноту и горстку пепла.

Мне было жаль этой любви, этого чувства, что я пытался удержать, и уже не мог.

- Давай продолжим… в следующий раз.

- Следующий? - удивился Леро. - Ты сто лет пишешь эту дурацкую картину. Я больше не приду.

- Ладно.

- Ладно? – Гийом опешил. - И… оставишь ее незаконченной?

- Это лучше, чем, если я допишу ее, - вздохнул я.

- Чем же... лучше?

- На ней еще будешь ты.

- А кто же еще? – он улыбнулся. - Я не понимаю…

- Не важно, Гийом. Я просто не могу…

- А что случилось? - поинтересовался поэт.

- Не знаю… Не то настроение… Может, если станешь позировать обнаженным оно появится.

- Ну... если это поможет.

Леро улыбаясь, притворился, что раздевается, но мое равнодушие видимо заставило его это сделать. На его теле до сих пор не успели сойти следы позапрошлой ночи, а новых мне оставлять не хотелось.

- Я же пошутил, Гийом.

- А в чем… шутка? – сощурясь, спросил он. Потом подошел и положил руки мне на пояс. - Что с тобой сегодня, мышонок?

Я не отвечал, но Леро уже ничего не спрашивал. Его прикосновения оставляли почти болезненные отпечатки на коже. Но я еще пытался получать от этого удовольствие…

*****

В комнате потемнело, но мы не зажигали свет. Голова Гийома лежала на моем плече, и я рассеянно перебирал его волосы. Их не мешало бы помыть. Я говорил об этом еще неделю назад, но Леро только отмахивался, заявляя, что слишком занят.

Я со смешком интересовался, чем. Гийом перестал писать. Все реже куда – то выходил, и убивал время или у меня, или в «Гроте». Хотя за целый день в кафе, мог не съесть, ни крошки и довольствоваться одним кофе, чем ужасно возмущал Франсуа. Меня смешили жалобы официанта, когда мы заходили вдвоем. Но я мог понять раздражение от не слишком прибыльного клиента. И только с улыбкой разводил руками.

Постоянное присутствие Леро меня утомляло, но он до последнего не хотел возвращаться домой, и, в конце концов, оставался ночевать. Пришлось дать Гийому ключи, потому что иногда по утрам я не мог его растолкать, а возвращаясь вечером, не желал видеть снова.

Последние дни я с облегчением думал, что муза, наконец, вернулась к поэту, и он оставит меня в покое. Леро делал торопливые пометки на обрывках бумаги, и прятал в сюртуке. Но когда я попросил показать стихотворение, Гийом не захотел.

Я пожал плечами, он и раньше не особенно любил читать, что – то сырое. Но ни разу не краснел при этом. Я с любопытством заглянул ему в лицо, запылавшее еще сильнее. Леро поспешил сунуть листок в карман, но я опередил и вырвал его из рук. Глаза быстро пробежались по неровным строчкам, и я расхохотался. Это был старый стишок Леро, записанный по кругу.

- Решил… переделать… - тихо сказал он. - Хорошее… вступление… для поэмы. Как… считаешь?

- Не знаю…я же не поэт… Тебе виднее, Гийом, - я со смешком вернул бумажку поникшему другу.

Больше он ничего не переделывал, но воспоминание, о глупой уловке, вызывало уже не улыбку, а жалость.

- О чем ты думаешь? – прошептал Гийом, когда я оставил его грязные волосы в покое, и зажег лампу.

- Ни о чем. Мне нужно одеваться…

- Куда?

- В «Оперу Ле Пелетье». Сегодня премьера.

- Без меня?

- Без тебя, - повторил я, и мягко высвободился из его рук, но Гийом не дал подняться, и потянул назад на кровать.

- Как? Мы всегда ходили в Оперу вместе.

Это прозвучало так обиженно, что я даже улыбнулся.

- Сходи куда – нибудь один, а? В Китайские бани например. Или в ванну.

- С кем… ты идешь?

- Какая разница?

- Видимо есть, если не хочешь говорить… С Датилем? Жан – Ми… ты идешь… с Датилем? – он спросил это немного робко, и я догадывался почему.

Уже несколько месяцев я был увлечен молодым композитором, Этьенном Датилем. Его имя было на губах у всего Парижа. Датиль писал совершенно изумительные вещи. Я таскал Леро на его концерты все лето, пока не понял, что музыка Датиля не единственное, отчего я без ума.

Иногда, садясь за рояль, Этьенн обводил глазами зал, словно пытаясь найти мой взгляд, но вероятно, я ошибался и он искал взгляд Леро. Один раз Датиль это подтвердил.

- Симфония «Наслаждения», которую я сейчас исполню, была написана под впечатлением от «Охотницы» Гийома Леро. Друзья, наш любимый поэт в зале. Гийом… я благодарен за вдохновение, что ты даришь своим искусством.

Раздались аплодисменты, публика поворачивала голову в нашу сторону, и чего – то ждала от Леро, но поэт не собирался оправдывать ничьих ожиданий. Просто сидел, опустив глаза и крутил гранатовый перстень на пальце.

Не дождавшись никакого отклика, на слова, Этьенн улыбнулся и заиграл свою лучшую симфонию. Гийом, казалось, не особенно ее слушал и продолжал возиться с кольцом, пока оно, наконец, не слетело с худого пальца.

- Не вздумай, - шепнул я, когда Леро подался вниз, наверное, чтобы нашарить украшение в полутемном зале. Он раздраженно откинулся на спинку кресла, и больше не дергался.

Скрестив руки на груди, я следил за Гийомом, ползающим между рядов. Он нашел перстень, а вместе с ним ужасную брошь, жемчужную сережку, и несколько шпилек для волос. Наверное, Леро думал, что я не замечаю, как он быстро опускал находки в карман, но я это видел. Было стыдно и противно от того, что делал поэт. А он все не желал уходить, вероятно надеясь подобрать что – нибудь еще.