Я думал только о том успею ли выбить пистолет из его руки, и сознавал, что каждая секунда добавляла риска, но по – прежнему медлил. Я стоял слишком далеко, а Мюн хоть и был пьян, по крайней мере, одну пулю успел бы выпустить.

- Трудно вообще думать, когда перед носом пляшет дуло пистолета. Если его уберешь, Марсель, я тебе что – нибудь отвечу.

- Ты же дописал портрет Гийома? Это, пожалуй, единственная твоя картина, которая будет иметь какую – то ценность. Благодаря ему, разумеется. Теперь, художник, положи сюда руку, - Мюн кивнул на кофейный столик.

- Что? – невольно вырвалось у меня.

- Положи правую руку на стол, вот этот!

- Мюн, ты что?

- Клади свою сраную руку! Или пристрелю тебя! – Марсель помахал пистолетом, как бы в подтверждение слов. - На стол!

- Марсель… подожди…

- Тогда выстрелю в Леро! Запишу себя в историю, как его убийца, не лучшая запись, конечно, но наверняка запомнят надольше чем тебя. Ну, пристрелить твоего Гийома?!!

Я положил руку на столик, лихорадочно соображая, что делать. Чертов Мюн!

- Ладонью… вниз? – спросил я, пытаясь потянуть время.

Архитектор не ответил, шагнул вперед, и выстрелил.

- Марсель, нет!! – в ужасе вскрикнул Леро.

Меня ослепила боль, и оглушил второй выстрел...

Платок Леро стягивал ладонь. Кровь медленно просачивалась сквозь ткань, создавая причудливый узор. Второй выстрел был Мюна. Леро ползал вокруг него, пытаясь что – то сделать, но это уже не имело смысла. Марсель убил себя, и меня, так как хотел.

Я смотрел на покалеченную руку, и понимал, что больше никогда не возьму кисть. Если раньше я легко отказывался от живописи, то лишь потому, что, мог в любую минуту к ней вернуться. Как я и поступал. Когда же не имеешь выбора, это совсем другое.

И Жюстин… неужели этот идиот совершил то о чем говорил… Я не желал в это верить. Я всегда чувствовал к ней что – то особенное, то, что уже ни к кому не смогу испытывать.

Гийом истерил возле меня, но я ничего не замечал. Комната медленно погружалась во тьму.

*****

Тьма сопутствовала мне много месяцев. Полиция, опрашивающая нас с Леро, пустой дом Мюнов, в котором нашли мертвую Жюстин. Он действительно оставил ее на проклятом рояле. Леро пытавшийся поддержать, и лишь напрасно терявший время...

Все это, смешалось в какой – то тяжелый, дурной сон, и я не представлял, как из него выбраться.

Маленькая Жюстин погибла из – за меня. Я с печалью вспоминал нашу историю. Случайное знакомство в Булонском лесу, приятные минуты в салоне мадам Беатрис, и волшебный Динан, где я провел несколько лучших недель в жизни. Лучшие, потому что я провел их с ней.

Эти мысли не оставляли меня ни днем ни ночью. Вино немного притупляло горечь, но забыться я все равно не мог. За один вечер, я потерял друга, любимую женщину, и искусство, в котором становился теперь не более чем наблюдателем.

После ранения, рука ослабела, и лишилась чувствительности. Самое большее, на что я был способен, это держать ложку, поэтому использовал во всем левую. Рисовать я больше не мог. Леро обвинял меня в лени, говоря, что Бетховен сочинял музыку, будучи глухим, ослепший Маастрихт писал картины, а у меня всего лишь, проблема с рукой. Но мне не было дело до Бетховена, Маастрихта или кого – то еще, поэтому утешения Леро только злили.

- Давай я сломаю тебе руку, ты же поэт, к чему она тебе?

- Я просто хотел тебя успокоить.

- Успокоить этим? Левой нужно заново учиться писать пером, а ты предлагаешь рисовать!

Гийом пожимал плечами и уже ничего не предлагал. Возможно, он был прав, и я должен был что – то делать, но я не видел в этом никакого смысла.

*****

Я не появлялся в театре больше трех месяцев. Может быть, поэтому Этьенн охотно согласился на ужин, когда я подошел к нему после концерта. Но мне пришлось потратить на Датиля еще ни один вечер, прежде чем он, сдался. Думаю, этому способствовал поцелуй в «Серенаде», под сладкие трели птиц, или музыкант понял, что дальше тянуть с этим уже невозможно.

- Остынь… это не «Карнавал», - прошептал Датиль, когда я, оторвавшись от его губ, беспорядочно целовал красивое лицо. – Не понял? Остынь!

Тонкие пальцы накрыли мою шею, и отстранили от себя. Остаток вечера Этьенн только посмеиваясь, смотрел на меня. Он почти не говорил, даже иногда не отвечал, если я что – то спрашивал. Это сначала смущало, но потом стало злить. Я был ему неинтересен, Датиль откровенно скучал, и листал меню.

- Ты не наелся?

- Если за ужин не надо платить, нет. И я же ничего не взял к чаю…

Музыкант, покусывая губу, выбирал себе десерт. Ему надоело смахивать мешавшую прядь с глаз, и он встряхнул головой, откидывая волосы назад. Кудряшки соблазнительно рассыпались по узким плечам.

Я не мог дождаться минуты, когда смогу коснуться упрямых завитков, и насладиться совершенным телом юноши. Но Этьенн, казалось, вообще об этом не думал. Сладкое его волновало намного больше.

- Возьми «сеньориту»... Их отлично пекут здесь, - вспомнил я.

- Ладно… И «эклер». Часто сюда ходишь?

- Нет, не час… Этьенн…

Датиль вдруг поднялся и куда - то направился. Я растерянно наблюдал за мальчишкой. Он прошелся по залу. Задумчиво выдернул белую розу из вазы на чьем – то столике, и, походив с ней, бросил на рояль, у которого оказался. По залу полушепотом пронеслось имя «Этьенн Датиль». Пианист перестал играть, и чуть замешкавшись, уступил место молодому композитору. Датиль благосклонно принял предложение, сев за инструмент. Публика немедленно отозвалась на этот порыв взрывом аплодисментов.

Грустная и пронзительная мелодия восхитила зал. Никто не смел, прикоснутся к еде, боясь осквернить волшебство музыки, жеванием бараньей ножки, или звоном вилок в тарелках. Стихло пение птиц, и казалось само время, замерло перед гением.

Я сложил на груди руки и ждал, когда Этьенн закончит музыкальный этюд. Я был без ума от его игры, но на сегодня ее, пожалуй, было достаточно. Датиль отыграл блестящий концерт, и теперь мне хотелось провести с ним вечер, если не в постели, то хотя бы за одним столом.

Музыкант вдруг оборвал выступление, и с улыбкой вернулся ко мне. Вероятно, заметив, что принесли заказ.

- Восхитительно, Этьенн… но тебе не хватило сегодняшнего концерта?

- Пришло в голову… иначе не избавиться… Все время бы играл, если мог. Но иногда приходится прерываться. На сон, еду и прочие мелочи. Не люблю это. Подали десерт?

Он подвинул к себе тарелку, и с удовольствием начал поглощать пирожные.

- Ты как будто неделю не ел.

- Могу сказать о тебе тоже самое. Но может пару дней и не ел… Так что - то жевал… Не люблю эти вишенки, - громко чавкая заявил мальчишка. Ногтем скинул ягоду с «сеньориты», и снова набросился на шоколадный бисквит.

- Если у тебя нет денег на еду, я дам.

- Дай.

- Что… здесь?

С набитым ртом Этьенн, протянул свои соблазнительные пальцы. Один украшал очень красивый перстень с изумрудом. Скорее всего, чей – то подарок. Он был слишком дорогой для него. Хотя пальцы Датиля уже являлись настоящим украшением.

- Ну, если тебя это не смутит… здесь… - я достал из кармана несколько купюр, и вложил ему в ладонь.

Датиль быстро убрал их и вернулся к «сеньорите».

- Денег немного, конечно, но есть. Со временем хуже, его нет совсем. У тебя, похоже, наоборот, - Этьенн со смешком взглянул на меня. - Не скучно все время болтаться у театра? Я бы уже с ума сошел, если бы так проводил каждый день.

- Я не приходил три месяца, или ты не заметил?

- Заметил. Это должно было меня расстроить?

- Видимо не расстроило, - проворчал я. Закурил, и едва не подавился дымом, почувствовав, как его туфля медленно скользнула по моей ноге.

- Ну, может чуть – чуть, - Датиль рассмеялся, и теперь облизывал губы перепачканные кремом. - Такое вкусненькое пирожное, закажешь мне еще?

- Не боишься растолстеть? – спросил я, подзывая официанта.

Датиль, уминал эклер и не ответил. Я понял, что мы не скоро выберемся из – за стола.

*****

Крошечная комнатка Датиля находилась на пятом этаже дома Николя Фламеля на улице Монморанси. В ней едва помещалась ужасного вида тахта, стол, одно, почти развалившееся кресло, и буфет десятых годов с выбитыми стеклами. Помимо этого Этьенн умудрился впихнуть в комнату изумительный рояль, занимавший собой все пространство, и совершенно не подходивший к убогой обстановке.

Повсюду валялись, книги, тетради, ноты и бог знает что еще. Присмотревшись, я нашел в самом углу самодельный шкаф, из которого во все стороны торчала одежда. Я его не разглядел сразу, потому что просто не понял, что это такое.

- Тесно.

- Знаю, – кивнул Этьенн, - плевать. Есть это, больше ничего не надо.

Датиль погладил рукой крышку рояля. Его пальцы были настолько тонкими, что казалось должны ломаться при малейшем нажатии на клавиши.

- Поиграй, - попросил я, словно желая это проверить.

- Зачем? Ты хочешь музыки или... меня?

Я улыбнулся и подошел к нему чуть ближе.

- Тебя.

- Я - поиграю, - смеясь Датиль сел за рояль, и заиграл «Эдем и Еву». Свою первую симфонию, совершенно захватившую Париж два года назад.

Его пальцы мелькали по клавишами, извлекая из инструмента божественные звуки. Этьенн откинул голову, словно наслаждаясь созданным чудом. Не знаю, чем наслаждался я, симфонией или Датилем, который сам являлся настоящим произведением искусства. Было почти больно от мысли, что я никогда не смогу перенести его красоту на холст. Наверное, я сказал это вслух.

- Из – за руки? У тебя их две. Каспер Маастрихт был слепым и все равно писал картины.

- Да не был он слепым! Кто такое вообще выдумал? Он лишился…

Датиль пропустил это мимо ушей.

- А Бетховен сочинял музыку даже когда оглох.

- Я не Бетховен.

- Да… просто прожигатель жизни, - согласился Датиль, обрывая симфонию. После нее, тишина уже казалась чем - то неправильным и тяжелым.

- Почему ты так говоришь? Ты меня не знаешь.

Он дернул плечами.