Следующим в руках оказался мой собственный набросок, со стихотворением Леро на обороте. Я рисовал его спящим. Торопливо, словно преступник, воровал его черты и перекладывал на бумагу. Наверное, я никогда не любил его сильнее, чем в те случайные минуты. Я провел пальцем по беглым графитным линиям, чуть смазывая облик Гийома, потом перевернул лист и лишь мельком взглянул на оставленный им сонет.

Больше я ничего не читал и медленно избавлялся от своей коллекции. Последним в ней должен был быть клочок газеты с быстрой записью, который Леро обронил на фабрике. Майлзу пришлось мне его отдать, хотя я видел, как ему не хотелось расставаться с маленьким трофеем. Но я оставил парнишке карандаш, которым поэт делал заметку.

Я даже не стал искать несчастный обрывок в целом ворохе макулатуры, накопленной за одиннадцать лет. Опустошил когда – то драгоценную коробку, и зашвырнул в камин вслед за стихами Леро. Я не хотел хранить этот мусор. В нем уже не было необходимости.

Я смотрел на огонь и вспоминал как очень давно, кажется в другой жизни, в нем полыхал «Ахерон». Сожалел ли о нем Леро? Может быть и нет. Хотя, наверняка он думал о погубленной поэме теперь, когда не способен выжать из себя ни единой строчки. Гийом ничего не писал эти годы, и все реже где - то появлялся. О нем перестали говорить. Его стихи не читали. О Гийоме Леро стали забывать.

В феврале мы с Этьенном встретились с ним в «Башне». Леро притворился, что не заметил нас. Но мы сидели рядом с его столом, и вряд ли такое было возможно. Поэт ничего не ел, только курил и цедил вино, наслаждаясь приятной атмосферой любимого места. Думаю, мы с Датилем ему в этом помешали.

Через пятнадцать минут Леро поднялся чтобы уйти, и что – то смахнул со стола. Раздался звон стекла, на него начали оборачиваться. Гийом как – то весь сжался, сделавшись еще меньше, чем был и неуклюже побрел к выходу.

В середине зала он споткнулся, и чуть не налетел на официанта. Я услышал скомканные извинения Леро и чьи – то смешки в его сторону. Мне самому стало смешно. Что я мог любить в этом маленьком жалком старичке?

А два месяца назад, Датиль и я, нос к носу столкнулись с Леро в фойе Оперы. Видимо данное обстоятельство вынудило его на короткое приветствие.

- Как Гийом плохо выглядит. Что с ним? Он болеет? – спросил Датиль, когда Леро слишком торопливо отошел от нас.

- Откуда мне знать, Этьенн, - проворчал я глядя в худую спину Леро. Дали второй звонок и нужно было поспешить, - может быть. Но скорее не жрет ничего. У него это давно.

- У него проблема с желудком?

- У него проблема с головой. Не порти мне вечер разговором о нем. Зря мы пошли на «Флору». Забыл, что это его любимая опера. Поэтому и выполз из своей конуры. Надеюсь, хотя бы не будем сидеть рядом.

- Не будем. Леро повернул назад и уходит… - сказал Датиль, следя за хрупкой фигуркой проскользнувшей к выходу.

- Тем лучше, - отозвался я. – Ангел, если не поторопимся…

- Он ушел из – за нас?

- Я не знаю, Датиль... Какая разница? – с досадой пробормотал я. Взял музыканта за плечо и повел в зал.

Леро подошел ко мне только, когда я в одиночестве перекусывал на маленькой террасе кафе «Фон» две недели назад. И я ужаснулся, тому, во что он превратился за это время. Гийом совсем исхудал, черты лица заострились, щеки впали. Под глазами залегли темные круги. Ему давно было пора менять гардероб. Одежда болталась на нем как на пугале, но поэт или не замечал или уже не думал об этом.

Мы почти не говорили. Леро теребил скатерть, и следил за прохожими. Я торопливо ел, желая как можно быстрее сбежать. Меня раздражало присутствие Гийома. Он это, чувствовал, но все равно продолжал сидеть, и делать какие – то нелепые замечания, на которые я не знал что отвечать.

Без удовольствия закончив завтрак я, наконец, смог уйти. Гийом не пытался меня остановить, хотя я боялся, что он начнет цепляться. Но Леро даже не поднял глаз, когда я уходил, сосредоточившись на своей остывшей чашке кофе.

Пройдя половину улицы, я остановился около какого – то магазинчика, и обернулся. Гийом остался сидеть за столиком на террасе. Он то крутил корзиночку со сдобой, которую заказал, подсев ко мне, но так к ней и не притронулся, то старательно вытирал лицо платком. Леро не мог меня видеть с такого расстояния. Я привалился к стене и наблюдал за поэтом.

Гийом закурил. Потом подозвал официанта и что – то заказал. Взял одну из булок, и начал крошить голубям. Через несколько минут принесли бокал вина. Леро немного погрел его в ладонях, но пить не стал. Сложил на груди руки, и просто глядел перед собой, словно впав в транс. Мне надоело терять время, и я зашагал прочь, размышляя, какую гравировку заказать к часам, которые выбрал для Этьенна.

*****

Этьенн заканчивал новую симфонию, и на несколько недель растворяясь в нотах, никого к себе не подпускал. Он запирался в комнате, и по два - три дня проводил в полной тишине, где - то в ней находя музыку. Я с удивлением спрашивал как это возможно. Датиль смеялся и отвечал, что рояль на самом деле ему не нужен, но без него он бы не смог передать своих сочинений остальным.

Я не знал, куда себя деть в такие моменты. Бесцельно убивал дни и мучительно ожидал, когда композитор завершит работу. Может быть, поэтому, напиваясь в «Тан Ао», я снова вспомнил о Леро.

Скомканный завтрак в «Фоне», в начале лета оставил внутри какой – то неприятный осадок. Было неловко видеть Гийома в таком ужасном виде. Меня тяготило его присутствие. Казалось, я находился рядом с человеком, стоявшим одной ногой в могиле, и уже смирившимся с этим.

С грустью, я несколько раз прошелся по Королевской площади, погружавшейся в вишневые сумерки. Я будто прожил на ней целую жизнь. Я вздохнул, припоминая с каким волнением, шел сюда первый раз. Дурацкая улыбка не сходила с лица. Я дрожал от возбуждения, радости, и предвкушения чего – то потрясающего, чего даже не мог вообразить. Но мне было девятнадцать и это прощало все глупости.

Я, как прежде, постоял с Людовиком. Ополоснул в фонтане разгоряченное лицо, и отыскав глазами бледное окно Леро, закурил. Мелькнула забавная мысль, что я просто ждал повод вернуться на Королевскую площадь, имевшую совершенно особенное значение в моей жизни. Я любил ее, и не желал вычеркивать из сердца, так же как вычеркнул Гийома.

Чувствуя, что затянул прогулку, я собрался подняться к Леро. Но почему – то этого не делал. Я медлил, и оправдывался то еще одной сигаретой, то восхитительной свежестью августовского вечера, мягко окутывающего Париж. И не мог понять охватившего меня оцепенения. С трудом сбросив его, я направился к тихому дому поэта.

У Гийома ничего не изменилось, только вещей и разрухи стало больше. В гостиной перегорела розовая лампа, и если раньше за этим следил Эрик, или я, то сейчас Леро снова вернулся к свечам, хаотично расставив их по всей комнате.

Я рассеянно прошелся по ней, стараясь не наступать на раскиданный по полу хлам. В углу я с удивлением заметил блестевшее фортепиано, обычно похороненное под пылью и горой ненужного барахла. Я даже забыл, а может быть и не знал, что оно такого изумительного синего оттенка. Мое любимое кресло с красными розочками оказалось целиком завалено грудой грязной одежды.

На самом Леро красовалась свежая, но совсем дешевая рубашка из дома конфекции [13]. Впрочем, даже такая сорочка была лучше саванов, в которых он ходил последнее время.

Леро плохо выглядел, но хотя бы не так болезненно, как два месяца назад, когда мы столкнулись в «Фоне». Он немного поправился. Заострившиеся черты разгладились. А давно потухшие глаза, снова сияли из - под полуопущенных ресниц.

От Гийома странно пахло, но я тут же сообразил, что дело не в запахе. Он не надушился, и я только улавливал аромат марсельского мыла от тела. Хотя раньше, Гийом, даже больной, валяясь в постели, брызгался каким – нибудь парфюмом.

Я заметил на столике свой перстень с рубином, который когда – то оставил у Леро. Он его не вернул. Возможно, поэт хотел, чтобы я пришел за ним сам, или просто не замечал. Я надел кольцо на палец, и Гийом перехватил этот жест. Мне показалось, что я отнял у него последний предлог встретиться со мной.

- Соскучился? – Леро протянул бокал «Альбер Бишо».

- Решил увидеть, - я взял вино, невольно замечая, как дрожит его рука. На манжете блеснул серый камушек. Запонки, которые я дарил Гийому много лет назад, но ни разу не видел на нем. Странно, что он носил их теперь.

- Увидел? - Леро ждал, что я что – то скажу, но я молчал.

Он сел на потрепанный диван. Поднес фужер к губам, но зубы предательски стукнули о богемское стекло. Гийом торопливо выдавил кашель, пытаясь прикрыть им волнение, или страх, вызванные моим появлением. Было забавно, что я стал на него так действовать, но я мог это понять. На его месте я бы вообще не открыл дверь.

Я смотрел на поэта и с досадой вспоминал все одиннадцать лет нашего знакомства. Лихорадочную любовь и разрушительную страсть, к мужчине, погубившего мою жизнь. Ненависть и стыд от грязного и оскорбительного положения, в которое он меня поставил. И откровенную брезгливость, появившуюся, едва я узнал его по – настоящему.

- И… что… тебе нужно… Жан - Мишель?

Я пожал плечами.

- Не рад, что я заглянул? – я изобразил на лице улыбку. - В «Фоне» мы даже толком не поговорили.

- Ты не говорил… Хотя… о чем говорить?

- Ну… всегда можно о чем - то вспомнить… - я сел рядом с ним, и положил локоть на спинку дивана. В голове мелькнула яркая картина: Этьенн, раскинувшийся на золотых подушках, и Леро на полу, ублажающий языком и губами ноги своего юного любовника. Мне ударила в лицо кровь. Датиль заставлял Леро это делать… - Вспомнить… какую – нибудь любопытную историю. Этьенн как - то поделился одной, очень забавной.

- Что за история? - тихо спросил Гийом. Он не поднял глаза, и покачивал в руке бокал, следя за тем, как плещется вино. Я не отвечал, и просто пил. Леро немного пролил на себя, но даже не обратил внимания. - И... о чем рассказал… этот… музыкантик?