В спальне я положил его на кровать, и накрыл одеялом. Гийом свернулся клубком, и по – прежнему рыдал, но уже намного тише. Не снимая одежды, я залез в постель и прижался к нему. Леро дернулся, почувствовав мое тело, но больше ничего не делал. Мы так и заснули, не сказав друг другу ни слова.

*****

Обхватив плечи руками, Гийом сидел в ванне, а я поливал его водой из медного ковшика. Не заставь я Леро помыться, он бы, наверное, целый день лежал в постели грязным.

- Вода остыла.

Это было первое, что Гийом произнес со вчерашней ночи. Стало интересно, если бы она не остыла, мы бы не заговорили?

- Добавлю горячей.

Я ушел на кухню, но когда вернулся, Леро уже замотался в свой вишневый халат, и завязывал золотой шнур на поясе. В спальне поэт, снова забрался в постель. Я запоздало сказал, что белье теперь не слишком чистое, но он только махнул рукой.

- Сделаешь мне чай?

- Чай? Ты же не пьешь его, - удивился я.

- Пью иногда… когда кофе надоедает… Найдешь в буфете? Он в розовой коробочке.

Я кивнул, и опять скрылся на кухне. Я не нашел чай, и уже собрался варить кофе, когда заметил на заваленном грязной посудой столе, жестянку персикового оттенка. Видимо Леро имел в виду ее. Рядом стояла коробка из кондитерской «Сторер». Я откинул крышку, внутри лежали шесть давно испорченных эклеров. Леро даже не попробовал их.

Я вспомнил корзиночку булочек в «Фоне», которые поэт крошил птицам. Он почти не мог есть но все равно что – нибудь брал по привычке или, не желая себе в этом признаваться.

Я не желал признаваться, в том, что совершенно перестал владеть собой. С Этьенном я еще сдерживался. Но с Леро, демоны мгновенно вырывались на волю и я творил сумасшедшие вещи, за которые не заслуживал прощения, впрочем, как и Гийом в свое время. В этом мы были очень похожи - всегда пытались сделать как можно больнее друг другу, и оба находили в этом удовольствие.

Утром я думал о том, чтобы уйти. Но вместо этого только курил, и в замешательстве ходил по комнате. Глядя на маленький, беззащитный, клубок, в который свернулся Гийом, я испытывал необъяснимый прилив нежности и волнения. И дело было не в жалости, или ощущении вины, а скорее в осознании потерянной между нами близости.

Я разделся и снова лег к Леро. Он зашевелился, повернулся ко мне и смотрел долгим, неуверенным взглядом. Я молча придавил поэта к постели, накрыл рукой, и вскоре заснул под его неровное, учащенное дыхание…

Я заварил «Жасминовую жемчужину». Пошарил по полкам, в поиске коричного печенья, но ничего не нашел. Поставил, с трудом отмытые, голубые чашки на поднос и понес в спальню. Не знаю, откуда Гийом выудил свою синюю банку, но она уже стояла на кровати, а он грыз засохшее печенье, нещадно кроша его на белье. Я сообразил, что забыл сахар, но он просто не попался на глаза. Леро потянулся и достал из тумбочки совсем темную, серебряную сахарницу.

- Прямо как старичок еду по тумбочкам, да под подушками распихал.

- Почему как? – он зазвенел ложечкой помешивая чай, и предложил мне, потому что я, почему - то принес только одну. Но я покачал головой.

- Мы забудем эту ночь?

- Вчера ты старался, чтобы я ее запомнил. Хотя одну мы забыли... - Гийом сделал маленький глоточек. - Ты смешал меня с грязью, Жан - Мишель… просто с грязью.

- Со мной ты поступал так всю жизнь, - напомнил я. - Но может быть нам с тобой это нужно?

- Мне были нужны мои ресницы, - заметил Леро.

- Они отрастут.

- А если нет?

- Тебя только это беспокоит?

- Меня беспокоит очень много чего… в себе и в тебе… - проворчал Гийом, стряхивая крошки с одеяла.

Я погладил его по щеке.

- Ты простишь меня, Гийом? Я сожалею…

- Ты избил меня, опозорил, и хотел выжечь глаз.

- Да не хотел, Ги, - сказал я, смеясь. - Я выпил, и просто тебя пугал.

- Ты меня пугаешь, Жан – Мишель. Очень.

Несколько минут мы молча пили чай. Я пытался заглянуть Леро в лицо, но он сидел опустив голову, и стучал ложечкой по блюдцу выбивая какой – то ритм.

- А когда Этьенн… говорил обо мне? Ну, о тех вещах, что мы… что я делал для него? Сейчас или… еще давно?

- Когда, мы сошлись с ним… давно… Да, перестань уже, - попросил я, понимая, что сам он не прекратит.

Гийом бросил ложку, но его руки недолго были в покое и быстро подцепили крышечку сахарницы. Он немного покатал ее в ладони, потом начал водить пальцами по выдавленному на ней цветочному узору, но это, по крайней мере, не мешало.

Я следил за этим мельтешением и мрачно размышлял о прошедшей ночи. Гийом начал ворошить, то, что лучше не трогать. У него появились сомнения на мой счет. И их требовалось немедленно развеять. Только не вызовут ли больших подозрении новые оправдания? Или молчать еще хуже? Я покусал губу, не зная как говорить об этом. Но нам было необходимо все выяснить как можно быстрее.

- Неприятно, что ты обвинял меня в каких – то злодеяниях, Гийом. Неужели ты, правда, так думаешь?

Леро выронил крышку, но сразу ее подобрал.

- Нет… Нет, конечно… Я тоже много выпил, вот и полезла в голову всякая… чушь.

- Мне было обидно это слышать. Из – за какого – то кольца, считать, что я… убил человека?

- Да… я понимаю… извини.

- А то, что Реми придушили в каком - то переулке, вообще не должно вызывать удивление. Он ошивался, где попало и с кем попало. С нами, например.

- Ну, да.

- И Эрик… я, конечно, на него злился из – за тебя, но это же не повод…

- Жан – Мишель, не надо… Я знаю… Это все ужасно глупо…

- Но вчера ты так думал.

Гийом помрачнел и осторожно потрогал пальцем пораненное веко.

- Мати, ты создал подходящую атмосферу… Я не был уверен, что ты… оставишь меня живым, как и в день рождения. Я боялся тебя. Это… очень странное ощущение. Находиться рядом с близким человеком, которого оказывается, совсем не знаешь. Хотя знаешь… но все равно ему веришь.

Я забрал крышку у него из рук, притянул к себе, и долго просил прощения. Но поэт был совершенно холоден.

- Ты мне нужен, Гийом … Не отворачивайся от меня…

- Нужен тебе? А… Этьенн? – тихо спросил Леро.

- Этьенн… - повторил я. Было сложно объяснить свои чувства, я сам до конца не мог их понять. Но связь с Гийомом Леро, оказалась слишком прочной, чтобы ее можно было разорвать. – Я люблю Этьенна. Но тебя я тоже люблю, просто по – другому… Ги, ты ведь испытываешь тоже самое? Мы необходимы друг другу. Мы необходимы друг другу…

Я шептал эти слова вперемешку с поцелуями, которыми покрывал его лицо и шею. Гийом ничего не отвечал, и как будто терпел мои прикосновения. С каким – то отчаянием я скользил языком по его болезненно худым ногам, мрачно сознавая, что мне требуется именно это от любых отношений. Подчиняться, и умолять. И не важно о чем: о любви или прощении. Если бы однажды Гийом не подпустил меня к себе так близко, и продолжал, обращаться, как со своими вещами: забывать, но и не выбрасывать, я бы любил его всю жизнь.

- Жан - Мишель… а я ведь не сказал, что Реми Дидье придушили, - вдруг произнес Леро, с нервным смешком.

- А его придушили? – глухо спросил я.

- Ну, да… как и Эрика.

Я неудачно повернулся, и смахнул поднос с посудой на пол. Но мы оба, едва обратили на это внимание.

- Так просто говорят, прибили, придушили…

Леро подтянул ногу к себе. Отрешенный и немного робкий взгляд, обращенный на меня, пугал даже больше прямых обвинений.

- Не будем этого делать, Жан – Мишель…

- Почему?

- Я не хочу.

- Со мной не хочешь? – холодно спросил я, отодвигаясь.

- Сейчас не хочу… Сейчас… - Леро поерзал на месте, пытаясь принять удобное положение. - После такой ночи об этом не думаешь… Мне нужен чай… а ты все разлил, и расколотил мой любимый фарфор.

- Я заварю еще, - сказал я поднимаясь.

В дверях я остановился и посмотрел на Леро. Он откинулся на постели и лежал, закрыв лицо ладонями. Гийом мне не верил, или действительно не мог забыть ужасную ночь? Что он снова вспомнил Реми? К слову привязался…

Я возился на кухне, пытаясь придумать, как оправдаться и загладить вину перед Гийомом. В голову ничего не приходило. Я только нервничал, и злился. Так и не отыскав подходящего решения, я положился на время, которое, единственное, могло что – то исправить.

После чая я предложил Леро сходить позавтракать в «Грот», но он отказался.

- Тебе нужно поесть.

- Я съел печенье, Жан – Мишель… Сходи один.

- Две штучки? И я не хочу без тебя. Пошли, Гийом… Пошли…

- У меня все лицо разбито и отек глаз. Как я пойду? – с раздражением поинтересовался поэт.

- Поверь, никому нет дела до твоего лица. Идем, Леро, - подгонял я и ждал, когда он встанет.

Понимая, что иначе я не отстану, Гийом нехотя слез с кровати. Нашел в шкафу подходящую одежду и бросил на кресло. Потом зачем - то наклонился, и я увидел, что он подобрал с пола синюю банку.

- Странно, что она не раскололась, - он погладил пальцем старую трещину. - Богемское стекло такое хрупкое.

- Она просто раскололась до этого. Выкини, наконец. Где ты вообще ее взял?

- Она… стояла на прилавке в каком – то магазинчике и не продавалась. Но мне понравилась эта баночка, и… я стащил ее. В ней был миндаль. Я ел его, наверное, целый год. Не очень люблю орехи. Эрик ее уронил на кухне, и она треснула. Я на него наорал… из – за банки.

- Будешь хранить ее как реликвию из – за этого?

- Ну…

Я выхватил банку из его рук, и запустил в стену. Раздался звон, а синие осколки разлетелись по всей спальне.

- Ну, наори теперь на меня, - предложил я, потому что Гийом застыл и молча смотрел на засыпанный стеклом пол. Его глаза заблестели, так, как будто из них были готовы сорваться слезы. Меня это развеселило.

- Ты что расстроился из – за стекляшки?

- Зачем… ты разбил? Я хранил ее столько лет…

- Ты тут все хранишь по многу лет, хранитель…

Гийом протер лицо рукой, подошел к окну, и закурил.

- Ты собирался позавтракать, Жан – Мишель. Уже полдень.

- Хочешь, чтобы я ушел? – недовольно спросил я.

- Хочу побыть один.

- Ты и так один, Леро. Уйду, что будешь делать? Вспоминать Эрика? Копаться в своем барахле? Так себе развлечение, но, наверное, других теперь нет. Ты никуда не выбираешься, и ни с кем не встречаешься. Хотя если бы я так же выглядел, наверное, тоже никуда бы не ходил, - Леро никак не реагировал на мои слова. Это раздражало, поэтому я продолжил. - Ты превратился в жалкого старика, Гийом. Зачах, потерял шарм и больше никому не интересен, кроме меня. От тебя отвернулось общество, и ты медленно умираешь без внимания и любви, которое оно тебе давало, так же как от голода, которым зачем – то моришь себя столько лет. Кстати знаешь, как тебя стали называть?