- Мне все равно, Жан – Мишель.
- Тебе не все равно. Тебя обсмеяли на вечере у Бахметевых год назад, и ты после этого боишься куда – то выходить. Без короны как – то неуютно, да, Леро?
- Да, Жан – Ми, - тихо ответил Леро.
Я фыркнул и начал одеваться. Мне не хотелось уходить, но и оставаться не имело смысла.
Леро докурил, бросил окурок на площадь и, закрыв окно, повернулся ко мне.
- Ты… ты уходишь, Жан - Мишель?
- Ну, ты же хотел, чтобы я ушел, - отозвался я, застегивая манжеты. - Жилет не видишь?
- На кресле… На кресле, под моими вещами, - повторил Гийом, потому что я ничего там не нашел, и начал озираться по сторонам. – Придешь… еще?
Я посмотрел на Гийома. В его лице было сильное волнение, даже страх, которых он не мог скрыть в эту минуту. После того, что я с ним делал, он еще желал меня видеть. Я почувствовал от этого не столько удивление, или радость, сколько досаду, и разочарование.
- Тебе хочется, чтобы я пришел?
- Ты сказал, что я тебе нужен. Или…. просто так сказал?
Я подошел к Леро, не зная, что ответить, может быть, потому что сам наверняка не знал ответ.
- Мы никогда не будем свободны друг от друга, - я прикоснулся к его щеке. - Я приду, Гийом.
У Леро дернулись губы в нервной улыбке. Он подался ко мне, и что – то сказал. Я не расслышал, и переспросил, но поэт уже ничего не отвечал, лишь с каким – то отчаянием повторял мое имя.
Я оторвал его от пола и положил на смятую постель. Задыхаясь от волнения и слез, Гийом зашептал какие – то глупости. Не понимая и половины, что он говорит, я только гладил его по лицу. Леро вдруг затих, и почти робко прижался к моему рту. Я теплее отозвался на поцелуй, дернул шнур на его поясе и отшвырнул бархатный халат в сторону.
Лучше бы я этого не делал. Торчащие ребра и кости любовника выглядели настолько отталкивающе, что совершенно охладили меня. Вчера изъяны Леро не имели значения. Я завелся по другим причинам. Сейчас их не было, и я с досадой от него отстранился.
- Выглядишь… как старый мешок костей, Гийом. Отвратительно…
Гийом сглотнул и смотрел на меня.
- Мне… одеться?
Я кивнул, откинулся на подушки и смотрел как Леро, неловко натягивает брюки, и путается в рукавах рубашки.
- Приличнее ничего не мог купить? – со смешком спросил я, обводя глазами его неважно сшитую одежду.
- Почему? Хорошие вещи… - покраснел Гийом.
- Ну… - протянул я, не желая больше об этом говорить, и расставил ноги для его удобства.
Леро склонился надо мной, стараясь разжечь. Волосы, прикрывавшие лицо поэта, избавляли от необходимости на него смотреть. Это помогало. Но я совершенно ясно понимал, что испытываю какое – то вымученное удовольствие. Леро не возбуждал меня. Я взял его за затылок, чуть ускоряя, и начал приподнимать бедра навстречу теплому рту.
Золотой шнур мелькал перед глазами, привлекая своим блеском, и волновал больше, чем усердие Леро. Я отстранил его. Перехватил золотистую удавку и обвил вокруг шеи Гийома. Торопливо сорвал с него штаны и рывком соединил наши тела. Поэт не пытался остановить меня, даже когда я начал медленно затягивать петлю.
Наслаждение захлестывало все сильнее. Ради этих мгновений, я был готов на преступление. Мне не нравилась лишь пассивность Леро. Ему не хватало воздуха, но он не сопротивлялся, хотя это давно перестало напоминать игру. Прежде я никогда не доводил Гийома до полуобморочного состояния. И никогда не пользовался веревкой или чем – то таким. Это было слишком опасно, игра могла выйти из - под контроля. Но сейчас никто не играл.
- Знаешь… Эрик хотя бы сопротивлялся… как мог, конечно, но все же… Может, ты тоже начнешь? – хрипло спросил я.
Глаза Леро расширились, он схватился за мои руки, но разжать не мог. Только держать. Его лицо покраснело, вены на лбу набухли, но он еще мог сохранить себе несколько секунд. Я улыбнулся этому. Мне нравилось, когда они торговались за них. За каждую… Чувствуя, что не могу больше сдерживаться, до предела натянул шнур, и изливался в уже содрогающееся в агонии тело.
*****
Я швырнул халат на голову Леро, чтобы не видеть на лице застывшей гримасы. И как пьяный, хотя не сделал ни глотка, шатаясь, вышел из спальни. Наверное, целый час я просто ходил по квартире, перебирая в руках золотистый шнур.
Заглянул в кабинет, превращенный с годами в архив старых бумаг, и исписанных тетрадей, где никогда не работал поэт. Гийом писал лежа на диване в гостиной, в любимом кресле у камина, в кафе, и везде, где ему улыбалась муза.
Забрел в заброшенную столовую, заполненную коробками, книжками, и фарфором, стоявшим даже на полу. Я узнал об этом по хрусту, наступив на какое – то блюдо. Не думаю, что Леро когда – нибудь здесь ел, а если и делал это, то очень – очень давно.
Следующей была комнатка назначения, которой я не знал. Ги она служила чуланом. Я с трудом в него пробрался. Дверь заклинило, и пришлось хорошенько налечь плечом, чтобы попасть внутрь. Раздался подозрительный треск, кажется я что – то сломал.
Помещение оказалось почти доверху забито ненужной мебелью, ящиками, чемоданами, и, конечно, посудой. Я пролез за китайскую ширму делившую комнату пополам. Никогда не доходил досюда и не знал, что за ней скрыт маленький уголок Люсьена Бриса. Два мольберта, несколько холстов прислоненных к стене, заляпанный краской пол. Леро работал здесь. В этом маленьком не слишком вдохновляющем месте.
Я подошел к незаконченному полотну и долго не мог от него отойти. Гийом больше не сочинял стихи, но продолжал рисовать. Прямо на полу стоял недопитый бокал вина. Я поднял его, и с интересом разглядывал работу. Как бы я не желал этого признавать, сумасшедшие картины Бриса всегда волновали и восхищали меня. Эта заставила улыбнуться. Гийом, изобразил Королевскую площадь. Вид был чуть сверху и я догадался, что Леро писал из своего окна.
Я еще не помнил площадь такой прекрасной. Художник уловил ту прелесть и магию, которой я никогда не мог объяснить, только чувствовать, и уж тем более не мог передать. Это было удивительно, он словно смотрел на нее моими глазами. Я вздрогнул, когда в одной из маленьких фигур в центре узнал себя. Совсем молодого, с робкой улыбкой на губах, и вскинутыми вверх глазами, искавшими своего кумира.
Я отошел от мольберта. Выпил божоле и прошелся по комнате. Зачем Гийом рисовал эту дурацкую картину?
Я задумчиво остановился у письменного стола обитого синим сукном. Меня даже удивил на нем относительный порядок, и отсутствие любимых безделушек поэта.
Я поставил пустой фужер подальше к стене, и прикоснулся к рукописи почти законченной поэмы, но судя по толстому слою пыли, давно заброшенной. Хотел ее взять, но передумал. Рядом блестела знакомая книжечка, обшитая золотой тканью. Дневник неизвестной девушки из комода Леро.
Я открыл его. Прежние страницы были вырваны. Гийом хоть и пытался сделать это аккуратно, все же оставил следы маленького вандализма. Остальные листы были исписаны его неразборчивым почерком. В середину оказалось всунуто несколько писем и записок. Я не глядя бросил их на стол, сел и, начал листать дневник. Последние месяцы Леро меня заинтересовали.
1 июня 1856
Испугался.
2 июня 1856
Ездил в Булонский лес. Устал, но как – то ожил. Надо почаще туда выбираться. Вспомнился Барбизон.
3 июня
Написал письмо Галбрейту. Не ответит, наверное. Если бы не Делрой, и не знал бы, жив ли он. Обидно.
4 июня
В театрах запретили «Охотницу», нашли какие – то политические мотивы. Смешно, я и не думал ни о чем таком.
До этого перестали пускать в некоторые Салоны из – за моей репутации. Хотя раньше она была намного хуже, и никому не мешала.
В какие – то Дома уже сам не буду ходить. Появилось слишком много новых дураков, которых я почему – то должен знать.
4 июня
Да, что не так с пьесой?!
5 июня
Хочу увидеть Жан – Ми… Сомневаюсь, что он хочет того же самого. Я давно не интересен ему. Мати отталкивают мой возраст, мой запах, мое лицо. Он этого и не скрывает. Но это моя ошибка. Не нужно было ничего говорить о своих предпочтения. О Сюркуфе… Думаю, его это отпугнуло. Он полюбил меня совсем другим. А такой как есть, я ему противен. Представляю, что еще рассказал этот музыкант. Жан – Мишель поэтому не приходит. Раньше душил любовью. Сейчас… я задыхаюсь без нее.
Мне не хватает того милого мальчика, которым Жан - Ми когда – то был. Теперь он обозлился, и очерствел. Временами я его даже боюсь. Но я сам во всем виноват. Я осквернил его тело и изуродовал душу. Жан - Мишель имеет право меня ненавидеть. Я сам ненавижу себя…
Вспоминаю, как он приглашал в свою квартиру, уже планирую ту жестокую ночь... Как мы шли по заснеженной набережной. Посидели в «Гроте». Смеялись чему – то… Так цинично… Я заслужил… но больно думать именно о тех минутах… Их я ему не прощу.
Какое – то июня
Иногда, кажется, что Жан - Мишель бродит где – то на площади и смотрит в мои окна. Глупо, но я несколько раз откидывал занавеску, как будто надеялся, что, правда, увижу его… Я бы тогда открыл окно, махнул рукой и крикнул что – нибудь смешное, как делал когда – то очень давно. Но кричать было некому. Все осталось в прошлом…
В полдень, у памятника Людовику, стоял немного нервный парнишка. Он кого – то ждал и, то и дело лез в карман за часами. Издали он был похож на Мати, и на мгновение показалось, что это мой мышонок, много лет назад. Внутри все как – то потеплело, и я улыбнулся этому наваждению. Даже хотел, чтобы оно продлилось…
Я думал, что потерял Жан - Ми, когда он связался с Гаррелем. Но это случилось… когда юноша на площади… куда – то удалялся с опоздавшим приятелем. Кажется, они шли в «Грот»…
11 июня
Перечитал вчерашнюю запись… Какая чушь… Кажется, схожу с ума от одиночества.
Жером в клинике, меня больше не пускают туда. Когда видимся, ему делается только хуже. Может через какое – то время, смогу его навестить...
Чарли я не нужен. Мати тоже. Оба меня ненавидят. Камиль уехал на лето в Сен – Мало. Обещал вернуться к середине августа. Но сомневаюсь, что ему захочется. Последнее время он сторонится меня, как и все вокруг. Хотя деньги кончатся, вернется.